MY MIND IS CREEPY

Сборник авторских историй ужасов

Озвучки историй

Пополняемый пост c озвучками моих историй.
Если вы знаете о существовании озвучки, которой нет в списке, или сами хотели бы озвучить одну из историй, напишите мне.

Интерфейс (читать)

  • Vampirum777
  • Истории от Ворона

Поле забвения (читать)

  • Vampirum777
  • Necrophos (на 30:30)
  • ASMADEIS HORROR

То, что забирает (читать)

  • NOSFERATU
  • ASMADEIS HORROR

Mind Eraser 3000 (читать)

  • Necrophos
  • BlaineIsAPain
  • Ведьмин Лог

Глубже, чем подвал (читать)

  • Ночь На Кладбище
26 июля   Мета   Озвучка

Шаркающий человек

Здравствуйте, давайте познакомимся. Меня зовут Марина Александровна Шрайбер, я нахожусь, и уже довольно давно, в больнице, где прохожу программу реабилитации после нервного срыва, полностью разрушившего мою и без того распадавшуюся на части жизнь и подорванное здоровье. Я быстро свыклась с местным распорядком дня и меню в столовой, а персонал очень добр. Мне помогают... пережить то, что случилось. Спасибо им за это.

То был не первый мой срыв, и не второй, если говорить начистоту. Но прошлые разы не шли с этим ни в какое сравнение. Долго я не находила в себе сил, чтобы записать случившееся. Даже чтобы просто вспоминать о своей утрате: меня трясло, рвало, руки непроизвольно тянулись закрыть лицо. Спрятаться в ладонях от страшного мира, прямо как в детстве. На некоторые вещи невозможно смотреть, о них невыносимо думать. Но Алексей Иванович, мой врач и прекрасный специалист, один из лучших в Москве, очень настаивал. Обещал потрясающий терапевтический эффект, да и самой хочется излить наружу то, что пожирает меня изнутри. Сейчас я чувствую себя достаточно храброй для этого, а голова довольно ясная. Но не уверена, что осмелюсь вернуться к карандашу и бумаге позже, так что это будет спринтерский забег. Я расскажу всё на одном дыхании. Вы узнаете, как у меня забрали мою дочку Настеньку.

∗ ∗ ∗

Часто Витя бывал просто невыносим. Ничего серьёзного, какие-то банальности, быт и эти его дурацкие, неискоренимые привычки. Разбросанные носки, не опускающийся стульчак, как типично! Казалось бы, ну какая мелочь, плюнь, пройди мимо! Но когда раз за разом просишь, напоминаешь, умоляешь... Скандалишь, наконец, а тебя абсолютно не слышат — о, как это выводило меня из себя.

Хуже всего было его полное нежелание понимать меня и серьёзно воспринимать мои проблемы со здоровьем. Циклические депрессии, стоившие мне столько нервов и седых волос, он вообще не признавал настоящей болезнью. Так, бабья придурь, — полагал, вероятно, он. Сочувствие? Участие? Ха. Я не чувствовала от него никакой поддержки даже в самые тяжёлые для меня дни. Он, состроив скептическую мину, оплачивал психотерапевтов, да мог ещё время от времени рявкнуть, чтобы я “прекратила чёртову истерику”, на этом всё. Справляйся, Мариночка, сама, как знаешь. И не смей демонстрировать, что у тебя не всё так гладко, не нарушай семейную идиллию.

Кто-то из мудрых сказал, что залог счастливого супружества — взаимные компромиссы, но, боюсь, все восемь лет брака на компромиссы идти научилась из нас двоих только я.

Наверное, наш брак давно был не идеален, а понимала ли я это? Выходит, что нет. По привычке притворялась даже перед собой, пока не стало слишком поздно. Конец всему положил инцидент с котёнком, и он же стал началом мрачного кошмара, пришедшего на смену пусть не безоблачной, но всё же в целом мирной жизни нашей семьи. Я много раз предлагала мужу сходить к семейному психологу, но он, как типичный мужик, боялся терапии, словно огня. Смешно! У нас даже случилась пара скандалов по этому поводу. Что и говорить, скандалы под крышей нашего дома случались всё чаще. Но, Господь свидетель, я так любила Витю! И до сих пор очень, очень сильно его люблю. А ведь он бросил меня, знаете? Два месяца назад, да, после чего всё окончательно пошло под откос. Бросил нас с Настей, ушел, захлопнув дверь так, что в стене над косяком появилась маленькая трещинка. Наговорил таких несправедливых, обидных слов, взял зубную щётку, и... И вот что из этого вышло. Но я его прощаю, да, совершенно прощаю! Не держу зла, пусть и выплакала все глаза, а моё сердце тогда едва не разорвалось на части в первый раз. Вторым ударом стала моя бедная Настенька. Верно, я его простила. Но давайте глядеть правде в глаза: не случись первого — не вышло бы и второго, и мы оба это знаем. Настенька была бы жива.

∗ ∗ ∗

Всё началось с котёнка. Муж просто притащил его как-то вечером к нам в дом, мокрого, дрожащего, и поставил передо мной, как факт. Сказал, что тот прижался к его ногам, пока он курил у подъезда, и отказывался уходить. Да уж, мяукал он так жалобно и тонко, что это больше походило на писк. Настя была в восторге — ну, разумеется. Через неделю ей исполнялось шесть лет, и она как раз мечтала о котёнке или щенке (сама не могла определиться). Однако я не позволила ей играть с приблудой, пока не извела на него половину тюбика шампуня, а ветеринар не сделал все необходимые прививки. Настя, конечно, смертельно обиделась. Вот так у нас всегда: папа хороший и принёс котёнка, а мама ужасная и всё запрещает. Сказать по правде, я позволила оставить его только потому, что понадеялась: питомец улучшит поведение дочери. Видит бог, её поведение нуждалось в улучшении.

Она как раз проходила через сложный период взросления и невыносимо трепала наши нервы в процессе. То есть вела себя как обычно, но всё же чуть-чуть беспокойней, а это о чём-то да говорит. Последней её потрясающей выдумкой был панический страх оставаться дома одной. Классические Настины истерики дополнились таким новшеством: стоило нам с Витей обоим ненадолго отлучиться, как юная принцесса начинала что есть мочи вопить, греметь железными кастрюлями, включать телевизор на полную громкость, в общем, стоять на голове. Сперва я пыталась с ней по-хорошему поговорить, объяснить, что взрослым девочкам так вести себя должно быть стыдно. Потом просто ругалась. Наконец, демонстративно уходила из квартиры, игнорируя нарастающий шум за закрывшейся дверью. В конце-концов, кто-то должен ходить в магазин, чтобы приготовить её отцу ужин. По возвращению у двери меня встречали сердитые, собравшиеся на адский шум соседи. А в прихожей — охрипшая от крика, наша маленькая королева драмы, с красным как свёкла заплаканным лицом. Разумеется, соседей я быстро поставила на место с их мнением о том, как я должна или не должна воспитывать дочь (пусть лучше приглядывают за своими, болтающимися без дела по двору, как оборванцы, детьми), но что-то нужно было со всем этим делать. Настины выходки не делали атмосферу в доме лучше, и Витиного настроения тоже не улучшали. Конечно, мы ходили с ней к психологу. Именно там, далеко не на первом сеансе, Настя шёпотом рассказала, что на самом деле не боится оставаться одна — она боится оставаться в тишине. Потому что в тишине, ближе к закату, в дом приходит Шаркающий Человек.

∗ ∗ ∗

Если у вас есть дети, вы отлично знаете, какие они безудержные фантазёры. У Настеньки же воображение было даже более живое, чем обычно свойственно её возрасту, она рассказывала сама себе удивительные истории и запросто верила в них, жила в воздушных замках, так сказать, головой в облаках. И проявляла, между прочим, недюжинное упрямство в своей убежденности. То есть это был не первый случай, как вы понимаете. К примеру, полгода назад мы проходили фазу невидимого друга. Каждый вечер за стол с нами садился Полли, её невидимый друг. Она вовсю болтала с ним, смеялась над его шутками, подливала чай, игнорируя наши просьбы прекратить и сосредоточиться на ужине. А кто разбил сервиз, что подарила нам как-то на новый год покойница бабушка? Негодник Полли, кто же ещё.

Думаю, вы поняли темперамент моей дочки: вся в мать. Но раньше её выдумки не принимали форм настолько... патологических, иного слова и не подобрать. Никогда. То, как она, дрожа и заламывая свои пухлые ручки в полумраке кабинета врача, описывала это своё исчадие... эту тварь, Шаркающего Человека — я сразу же поняла, что он с нами надолго. Потому что существо из мира ночных кошмаров и дешёвых ужастиков было порождено ничем иным, как ссорами и несогласием, нездоровой атмосферой, воцарившейся между мной и Витенькой. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять: дети как губка, они невольно становятся громоотводом, если между их любящими друг-друга, но не находящими общий язык родителями искрится воздух.

Шаркающий Человек вселял ужас. Даже в меня. С рисунка, сделанного малышкой по просьбе терапевта, представало противоестественно вывернутое и скорченное, диспропорциональное существо, претендующее на то, чтобы быть человеком, но определённо им не являющееся. Черты лица ему заменяли три густо исчёрканных ручкой овальных провала, расположенных на продолговатом утолщении «головы» вопреки всякой симметрии, а руки росли из червеподобного туловища на разной высоте и оканчивались единственным полуметровым пальцем — или, быть может, когтем. Словно ребёнок слепил странного человечка из воска, а потом, испугавшись, бросил его плавиться в огонь. Хуже всего была воронка рта, напомнившего мне иллюстрацию из учебника биологии, параграф «пиявки».

То был первый случай, когда я пожалела, что Настя так хорошо рисует. После сеанса я собрала все листы, сложила их в папку и засунула поглубже в сумочку, чтобы затем выкинуть. Я не собиралась показывать их Вите, ни в коем случае.

∗ ∗ ∗

Котёнок поначалу помог, в каком-то смысле. Настя всё ещё бледнела как лист при мысли о том, чтобы остаться в тихой пустой квартире, но истерики прекратились. Ну а я потакала её капризам и позволяла, к примеру, оставлять включенным звук телевизора в её комнате, пока она не уснёт в обнимку с мурчащим и изрядно потолстевшим Барсиком, с которым просто не расставалась. Не забывала я и вовремя заводить метроном, стоящий на пианино, чтобы его мерные щелчки разгоняли краткие моменты полной тишины, время от времени неизбежно наступающую в любой квартире, когда вдруг перестаёт гудеть холодильник, а за окном не проезжают машины. Настю это успокаивало.

Мы с Витей старались больше времени проводить дома (в его бесконечных командировках “на севера” наметился небольшой перерыв), а когда всё же приходилось оставить дочку одну, чтобы отлучиться в город, по возвращению меня хотя бы больше не ожидали засунутые в дверь гневные записки от соседей. Оставалось надеяться, что любовь и чувство ответственности за питомца, а также естественный ход времени отвлекут мою девочку от тревожных фантазий, и, как случалось прежде, она найдёт себе новую затею, позабыв про свою начавшуюся было силенсофобию. Словом, дело шло на поправку, а Настин смех всё чаще грел мне сердце, когда Барсик вдруг бесследно исчез.

Мы обыскали всё, буквально каждый уголок. Малыш никак не мог выбраться в подъезд, но мы искали и там, спрашивали соседей и бабушек во дворе. Даже, предполагая худшее, проверили землю под окнами на случай, если он как-то пролез через москитную сетку и упал. Но опасения не подтвердились. Настя сидела на своей кровати с остановившимся взглядом и в поисках не принимала участия, не отвечала на вопросы. Казалось, весь достигнутый нами прогресс был утрачен в один миг, и Настенька снова превратилась в сжатый перепуганный комочек. Я пыталась поговорить с ней, ведь она наверняка последняя видела своего Барсика, но ответа не получила, добившись лишь слёз и шёпота «прости меня, мамочка, прости!». Бедняжка считала себя виновной в том, что не уследила за ним. Заглядывая за шкафы и роясь в кладовках, я молилась только об одном: лишь бы не кататония, господи, только бы она не закрылась от нас.

Мы так ничего и не нашли.

∗ ∗ ∗

Спустя приблизительно две недели я листала ноты, сидя за пианино. Если не хочешь потерять навык, совершенно необходимо хоть изредка тренироваться. Но, выбрав одну из бесчисленных мазурок Шопена и начав играть, я становилась и поморщилась: звук на некоторых октавах выходил просто отвратительный, глухой, словно из бочки. Пусть я не часто сажусь за клавиши, но когда инструмент успел так расстроиться? Я пожаловалась Вите и попросила вызвать нашего знакомого настройщика. Потыкав пальцем в несколько клавиш, супруг пожал плечами, но спорить не стал. Вместо этого присел на корточки, сдвинул деревянную защёлку и откинул на себя тяжёлую лакированную панель, скрывающую часть музыкального механизма: ряды туго натянутых блестящих струн, идущих крест-накрест. По комнате прошла волна отвратительной вони, мы будто распахнули склеп. За струны, в слишком узкое пространство меж ними, было засунуто начавшее разлагаться тельце Барсика. Труп котёнка словно висел в воздухе, распятый железными нитями, его сломанные пушистые лапки торчали в разные стороны, изо рта вывернутой под ужасным углом головы высовывался прокушенный от боли язык.

— Это я сделала. — раздался сзади тихий голос, и мы, как по команде, обернулись, чтобы посмотреть на Настю. Она стояла, покачиваясь, в дверях, сжимая в руках любимую мягкую игрушку. По её щекам текли слёзы, капая на воротник платья. — Простите, мне очень, очень жаль!

∗ ∗ ∗

Я не хочу вдаваться в детали того, что случилось в этот день, и в целом плохо помню события последовавшей за уходом Вити недели или двух. Он наговорил много злых слов, расхаживая по комнатам и собирая вещи в свою командировочную сумку. «Она такая же психопатка, как ты! Посмотри, до чего довела ребёнка, ёбаная ты психичка!» Рыдая, я ползала по полу, хватая его за ноги и молила не уходить, дать мне шанс, подумать о дочке. Но это, как он выразился, в очередной раз отталкивая меня, была последняя капля. Испуганная Настенька подвывала за дверью своей комнаты, где он запер её, и звала отца, пока не сорвалась на хрип вместо слов... Витенька ушёл. Сообщил напоследок, что оставляет квартиру — не мне, дочери. Машину забирает. “Назад не жди. Я всё решил. Раз в три месяца будешь получать деньги. Нормальные. Сразу всё потратишь — сама виновата”. Звякнул его комплект ключей, упав на стол. Хлопнула дверь. В разом опустевшей квартире воцарилась звенящая тишина, оглушительная после криков, словно в уши натолкали ваты. Спустя минуту я услышала тихий, почти звериный вой перепуганного, брошенного ребенка. Не знаю, кто издал его — Настя или я сама.

∗ ∗ ∗

Днями я неподвижно лежала на кровати в спальне, прислушиваясь к оглушительно орущему в соседней комнате телевизору, который не смолкал ни днём, ни ночью, но не понимая смысла слов сменяющих друг друга дикторов. Настя иногда появлялась на пороге, я не реагировала, и она уходила. Свет за задёрнутыми шторами менялся с солнечного на лунный и обратно безо всякого смысла для меня. Наверное, в тот момент я ненадолго утратила волю к жизни. Стыдно сказать, но первые дни мочилась я тоже под себя. Мой дом, мой муж — это было всем для меня, прошу, поймите.

Позже, уж не знаю, сколько дней спустя, я начала понемногу вставать. К тому моменту, как запас моей аптечки, выписанный оставшейся в прошлом чередой терапевтов, истощился, я понемногу пришла в себя. Нашла силы помыться и выкупать молчащую, придавленную горем дочь. Наготовила какой-то еды из того немногого, что еще не испортилось в холодильнике. Затем мы вместе сходили на рынок. Вместе — потому что Шаркающий Человек, разумеется, вернулся. И стоит стихнуть всем звукам, уверяла меня дочка, как мы услышим его медленные шаги.

В памяти телефонной трубки сохранилось несколько номеров: секретариат Витиной конторы, полдюжины коллег по работе. Я звонила по нескольку раз на каждый, пока трубку не перестали брать везде. Милая, но всё хуже скрывавшая раздражение девушка на том конце провода извинялась, но не могла ничем помочь: Виталий Андреевич подписал вахтовый договор с открытой датой и перевёлся в их Камчатский филиал на полную ставку, с релокацией за счёт компании. Там, на передовой, всегда нехватка хороших специалистов. Нет, она не знает, планирует ли он возвращаться в Москву. Нет, она не может разглашать контактные данные сотрудников, все их разговоры записываются, простите, до свидания. Коллеги Вити, незнакомые мужские голоса, подтверждали отъезд на север, но ничего не могли или не хотели добавить к уже сказанному. Витин телефон отплёвывался механическим “аппарат абонента выключен”. Он ушёл из моей жизни, и сделал это всерьёз.

Шли блёклой чередой одинаковые дни, я старалась по памяти повторять обычные домашние ритуалы, имитируя возвращение к нормальной жизни, но глажка, уборка, попытки продолжить домашнее обучение почти ничего не добавляли к зияющей пустоте в центре груди. Должно быть, так ощущается разбитое сердце. Пару раз я находила в разных шкафах Витины заначки, так что на продукты нам денег пока хватало, и можно было об этом не думать. Я бы и не смогла. Фоном нашей новой жизни стала несмолкаемая какофония. Тиканье метронома, шум текущей в раковину воды, бубнящие во всех комнатах радиоприёмники и телевизоры, мерные гудки в поднятых телефонных трубках. Всё, что могло издавать звуки, пошло в ход. При малейшем намёке на тишину Настенька начинала страшно дрожать и, икая от ужаса, плакать, оглядываясь и слушая: не приближается ли к ней тварь с картинки. Не раздастся ли из дальней комнаты звук: ш-шрх, пауза, ш-шрх, пауза... Её состояние ухудшилось, как и моё собственное.

Мы почти не разговаривали, разве что во время уроков, но я всё же расспросила Настеньку о котёнке. Как вы уже наверняка поняли, всё дело было в Шаркающем Человеке. Как-то вечером, когда я отошла по делам, а отец был на работе, Настя включила, как обычно, телевизор и аудиомагнитофон, но не слишком громко, чтобы Барсик не испугался. Она играла с ним на диване, затем читала книжку и сама не заметила, как её сморил сон. Проснулась она уже в полной тишине. Стемнело, котёнок спал рядом, я всё ещё не вернулась домой. Но кто-то другой — вернулся. Телевизор не работал, музыка не играла: должно быть, пока она спала, ненадолго отключалось электричество. Тишина заполняла комнаты до самого потолка, отсутствие звуков ощущалось как что-то материальное, даже мир за окнами остановился, онемев. И в тишине раздался звук, какой бывает, если ходить по асфальту, подволакивая ноги. Шаркающий Человек был здесь, прямо на нашей кухне, и сейчас направлялся к ней.

Теперь, сказала Настя, шуметь уже было ни за что нельзя, ведь оно просто бросится к источнику ненавистного шума и сделает что-то очень плохое! В панике осмотрев комнату, она схватила котёнка и плюхнулась на попу в углу, за плотной занавеской, втиснувшись в крохотную нишу рядом с батареей отопления. Возможно, никого не заметив, оно просто уберётся в ту же гадкую дыру, из которой вылезло. Однажды это уже сработало... Однако тогда с ней не было котёнка. Грубо разбуженный, глупый, всего лишь двухмесячный котёнок принялся мяукать. Не громко, ведь громко он пока не умел, но достаточно, чтобы существо, медленные шаги которого уже доносились из коридора, услышало, обнаружило их ненадёжное убежище.

Заливаясь слезами, срывающимся шёпотом она упрашивала Барсика перестать, гладила его, сулила накормить лучшей рыбкой, если тот послушается. Наконец, в отчаянии попыталась выпихнуть его из-за шторы, оттолкнуть подальше ногой, — так, чтобы металлические кольца гардины не выдали скрипом эту возню. Но глупый котёнок не хотел уходить, он цеплялся когтями за слезшую с ноги колготку и всё пищал и пищал. Вот знакомо заскрипел паркет: оно уже было в комнате, прямо здесь, двигаясь неловко, словно марионетка на ниточках в неопытных руках. Сквозь плотную ткань она различила его силуэт, которому не хватало высоты наших потолков. И ещё многого не хватало, чтобы счесть силуэт человеческим. Шептать она больше не решалась, лишь смотрела на завесу ткани, пытаясь угадать движения монстра в сгустившихся сумерках. По колготкам стало расползаться тёмное пятно. Не зная, что ей делать, как спастись, Настенька обняла котёнка, обняла его очень крепко. Тот забил задними лапами, оставляя царапины. Тогда она обняла его изо всех своих детских сил, и вдруг стало тихо. Шаги остановились посреди комнаты, потом отдалились: спальня, снова коридор, кухня... Девочка ещё долго сидела в углу, в небольшой лужице собственной мочи, баюкая мёртвое животное, утешая, прося прощения и разговаривая с ним. Благодаря за то, что он спас ей жизнь. Когда в замке заскрипел ключ, Настя, в страхе быть наказанной, открыла пианино — это место она считала своим тайником — и быстро спрятала там тельце друга. Она собиралась всё рассказать, правда-правда, но мама всегда так сердилась, когда слышала о Шаркающем Человеке...

Я обняла свою настрадавшуюся малышку и сказала, что совершенно, ни капельки на неё не сержусь. Это была чистая правда.

∗ ∗ ∗

Когда я сама поверила в реальность этого существа? Сложно сказать, но произошло это далеко не сразу. Как бы ни были расшатаны мои нервы, я оставалась и до сих пор остаюсь взрослой, разумной женщиной, не склонной верить в страшных чудовищ из сказок. Чудовища существуют, полагала я, но все они являются порождением вывихов человеческой психики. Вся прочитанная литература на тему психологии подводила меня к этому выводу.

Но я начала замечать странные вещи, происходившие, когда нас не было дома. Не меньше трёх раз в неделю мы выходили в парк по соседству, потому что растущему детскому организму вредно всё время торчать в четырёх стенах. Там Настя немного оживлялась, даже завела дружбу с парочкой собак, чьи хозяева водили их туда на прогулку. Иногда по возвращению я находила предметы не на своих местах. Или, скажем, дверца шкафа могла быть открыта, хотя я точно помнила, что прикрывала её, и в целом никогда не жаловалась на зрительную память. Кран в ванной оказывался повёрнут в другую сторону. Такие мелочи.

Я расставила несколько «ловушек», пока Настя обувалась в прихожей перед очередной прогулкой: тонкая полоска скотча тут, натянутая поперек прохода нитка там... Долгое время всё оставалось на своих местах, и я даже начала считать себя пугливой дурой. Но в один из дней нитка оказалась порвана. Вся в холодном поту, дрожащими пальцами проверяя свои маячки один за другим, я смогла проследить весь путь того, что бродит здесь в наше отсутствие. Я повторяла и повторяла эксперимент, оставляя при этом в некоторых комнатах источники шума. И пришла к единственному выводу, на который указывали факты: пока нас нет, кто-то или что-то иногда ходит (шаркает?) по всему дому, тщательно избегая комнат, в которых раздаётся какой-либо звук. Я вновь потеряла сон, целыми ночами ворочалась в кровати, прислушиваясь, прислушиваясь бесконечно, приближаясь к новому нервному срыву, новому психозу, но что я могла поделать? Был бы с нами Витя... Я должна была держаться и быть всегда настороже, пока не будет найдено решение — ради дочки. Теперь уже я сама оставляла включенным телевизор, делая его громче. Настя грустно, понимающе глядела на меня, но ничего не говорила. Всё было ясно без слов.

Вскоре я прекратила игры в детектива: в них больше не было нужды. Возвращаясь домой, мы решили удлинить путь (стояла чудесная погода) и обойти наш дом вокруг. В окне нашей спальни, где я, уходя, оставила гореть лампу на столе, стояла (вернее сказать, корчилась, рвано дёргалась), отвратительная фигура с болезненно гипертрофированными конечностями. Прежде чем я успела отвернуться, Настя проследила за моим взглядом, увидела, по-птичьи вскрикнула «Это он! Он!!» и обречённо разрыдалась, уткнувшись в моё пальто. Эту ночь мы провели на лавочке детской площадки в паре километров от дома. Дочка задремала, положив голову мне на колени, пока я, внутренне холодея, тайком разглядывала её кошмарные рисунки: те, сделанные на приёме психолога, которые так и не решилась выкинуть. Сколько бы я ни всматривалась, сходство с увиденным в проёме окна силуэтом, к моему ужасу, оставляло мало пространства для сомнений.

Мы осмелились вернуться домой лишь под утро. Я несла продрогшую Настеньку на руках, лихорадочно пытаясь придумать план нашего спасения. Ничего не получалось. На то, чтобы арендовать квартиру, у нас не хватило бы денег, родственников по моей линии давно не было в живых. Родни Вити я не знала, он не очень ладил с ними, а его телефон не отвечал с тех пор, как он оставил нас. Решила, что распродам технику и мебель, чтобы хватило на месяц аренды какой-нибудь однушки на окраине, подальше отсюда, и попробую занять денег у соседей, что-нибудь им правдоподобно наврав. Самое главное сейчас — как можно скорее съехать из проклятого жилища, облюбованного сверхъестественной мерзостью. Воплощению этого плана я и посвятила следующий день.

Я не успела.

∗ ∗ ∗

Мы смотрели старое кино — рождественскую комедию, кассету с которой Настя отыскала где-то на полках. Я согласилась отвлечься от размещения в интернете объявлений о срочной продаже холодильника, нам обоим было необходимо отвлечься от кошмара. Конечно же, утомлённые прошлой ночью, мы почти сразу же заснули.
Придя в себя на диване в обнимку с дочкой, я сразу поняла, что меня разбудило: полная тишина. Синий экран телевизора извещал, что кассета закончилась и перемотана на начало. В доме было ужасно, невыносимо тихо, от чего мы обе давно отвыкли. Посмотрев вниз, я увидела, что Настя тоже не спит: она глядела на меня огромными, умоляющими глазами. Вопреки этим немым мольбам, из коридора послышалось:

Ш-ш-шрх.

Минуту ничего не происходило, только моё сердце колотилось о рёбра так, что я испугалась: это его услышит.

Ш-шрх. Ш-шрх. Ш-шрх.

Схватив трепещущую дочь в охапку, я попятилась к двери в спальню, как можно дальше от коридора, по которому оно приближалось. Не думая, что делаю. Мозг в голове не мог думать, он просто кричал, визжал на одной ноте, но с губ не сорвалось ни звука. Глаза обшарили спальню в поисках места, где мы сможем затаиться вдвоём: кровать, журнальный стол, занавески. Мало места, хорошо просматривается, слишком прозрачные — варианты отметались один за другим. Шкаф. Нет, там полки. Другой шкаф, идиотка! Платяной шкаф, в котором хранились пиджаки мужа. Подходит. Если немного приподнять дверцу, открывая, она не скрипнет. Шум крови в ушах почти заглушал звуки движения позади, но не полностью. Нет, не полностью. Оно приближалось быстрее, чем мы успевали спрятаться. В три движения я открыла дверцу (пожалуйста, не скрипи!), запрыгнула внутрь, закрыла, цепляясь за головку шурупа, торчащую со внутренней стороны, ломая ногти. Полоска света становилась тоньше... Исчезла. Нечто выволокло себя в соседнюю комнату. Знакомо заскрипел паркет. Теперь главное сидеть тихо, очень-очень...

Настя заплакала. Она просто не могла больше выносить такой страх, она ведь такая маленькая! Никто не обязан выносить такое, тем более ребёнок. Но прямо сейчас, именно сейчас она должна быть сильной и храброй девочкой, шептала я ей, нежно гладя по волосам, и тогда всё с нами будет хорошо. Это, злое, скоро уйдёт, а мы переедем в другой дом, где будем только ты да я. Ты у меня такая молодец, потерпи ещё немножко, сожми свои губки, тс-с-с... И она правда была очень храброй, она сжала губы и закрыла рот ладошками, просто это уже не помогало. Это был даже не плач — всхлипы и тихий вой, идущие изнутри. Непроизвольные, как икота. Звуки снаружи шкафа приблизились, и да, то были шаги, уже очень близкие. Я поняла, что плачу сама, только когда почувствовала соль на губах. Вспомнив рассказ Настеньки про котёнка, я обняла её крепко-крепко. Так крепко, как только могла. Пусть только один из нас, Настенька. Если так суждено, пусть это хотя бы будет только один из нас. Т-с-с, малышка, всё очень скоро будет хорошо, не сучи ножками, мамочка с тобой. Ведь лучше, если это мамочка, правда? Лучше мамочка, чем Шаркающий Человек.
Настя затихла, её милая головка свободно повисла, и растрепавшиеся волосы упали на лицо. Хорошо, что в шкафу было темно, подумала я, собирая их обратно в хвостик, как делала каждое утро все последние годы. Хвостик всегда очень ей шёл. Я укачивала на руках свою мёртвую дочь, когда шаги снаружи вдруг быстро приблизились. То, что было там, остановилось перед самым шкафом. Дверца с треском распахнулась, в глаза ударил яркий свет люстры, и на его фоне, ослеплённая, я с трудом разглядела склонившуюся надо мной фигуру. Обычную, вовсе не искажённую.
— Марина?!
— ...Витенька?

∗ ∗ ∗

Я почти закончила свой рассказ, да и бумаги больше не осталось. Светает, и розовое солнце полосами ложится на больничную простыню, проникая сквозь двойную решётку на окнах палаты. Как вы уже догадались, никто не поверил, что оно, это существо, действительно было там. Что оно забрало бы нас обоих, если бы Витя не пришёл. Что во всей этой ситуации я — жертва.

Меня поместили в клинику, и я рассказала им всё, что знала, но этого оказалось недостаточно. Как будто мало того, что я потеряла любимую дочь и, теперь уже окончательно, потеряла мужа. Надо же, оказывается, он всё же не уехал. Не смог. Приглядывал за нами всё это время. Заходил со своими ключами (видимо, заранее сделал дубликат), оставлял деньги, которые я потом находила. Узнаю своего Витю. В тот вечер он решил зайти за парой своих костюмов, считая, что мы с Настей, как обычно, будем в это время в парке.
Он совсем не навещает меня в больнице.

И словно я недостаточно наказана, меня могут перевести в тюрьму, если так решит суд, ознакомившись с результатами медэкспертизы. Надеюсь, эти записи помогут им принять правильное решение. Ещё я хотела бы, чтобы их копию передали моему Вите. Пусть делает с ними, что хочет — выкинет, сожжёт... Прочтёт. Я хотела бы, чтобы прочёл. Чтобы понял, как сильно я его люблю. Что всё, что я делала, было только для счастья семьи, Настеньки и самого Вити. И что во всём этом, так или иначе, в конечном счёте виноват именно он.

Сон человечества

— Мам, дай соль!
— Мам, дай соль!
— Ну хватит уже!
— Ну хватит уже!
— Мам, чего он передразнивается?!
— Мам, чего...
— А ну цыц. Ромка, возьми соль сам, она в шкафу где вилки. Семён, прекрати дразнить брата. Дедушка скоро вернётся. Чтобы слушались у меня, как шёлковые, ясно? — Тамара приблизила лицо к зеркалу в прихожей и мизинцем немного подправила помаду. — За калитку ни ногой, в погреб и на чердак не лазать. Сёма, ты за старшего.
— Ага, сама веселиться будешь, а нам дома сидеть?
— Вот видишь, ты всё понял, молодец. Ну не дуйся, я с одноклассниками три года не виделась, имею право. Будете хорошо себя вести, завтра сходим в кино. На Шрека.
— Ура!! — раздалось на два голоса.
— И не пугай его. Сёма, слышишь?
— Да чо сразу я-то! Это пацаны вчера на брёвнах говорили всякое. А он всему верит, — приехав на неделю в райцентр к дедушке и наслушавшись во дворе страшилок от местных, Рома теперь опасался тёмных углов, пиковую даму и некую двоенку: существо, умеющее притворяться людьми, всё за ними повторяя, и кушающее зазевавшихся детей.
— Потому что маленький, и ты такой же был. Будь умнее.
— Я не маленький! — оторвался Рома от котлеты с макаронами.
— Так, закрыли тему. Опаздываю уже. Поцелуй мамочку! Ну всё, убежала, не ссорьтесь.

Хлопнула дверь в кухне-пристройке, стало слышно тиканье висящих над столом ходиков. Рома продолжил расправляться с котлетой, а Семён пошел в комнату смотреть дедушкин телевизор. Пощелкал кнопками каналов, но ничего интересного не шло, да ещё и антенна почему-то барахлила: по экрану ползли помехи и разводы. Окончательно заскучав, Сёма покосился на дверь и стал разрабатывать Зловещий План.

Стемнело. Рома проснулся рядом с найденной на полке книжкой про двадцать тысяч лье под водой, сел на тахте и потёр опухшие глаза. В доме царила подозрительная тишина. Мальчик сразу занервничал, прислушиваясь и озираясь. Похоже, дедушка до сих пор не вернулся из гаража, а обычно слишком шумный Сёма где-то притих и явно затеял его напугать. И его замысел уже начал работать: тени, сгустившиеся в углу за холодильником, клубились, словно живые, ползли на стену. Старый дом, остывая, то и дело потрескивает там и тут. Или это кто-то крадётся по чердаку, осторожно ступая? Например, — Рома сглотнул, — например, двоенка? Истории, рассказанные толстым Борькой прошлым вечером, никак не шли у него из головы.

Спрыгнув на деревянный пол, Рома быстро пробежал к стене и щёлкнул переключателем. Лампочка не загорелась. Холодильник тоже молчал, неужели отключили свет? Прошлым летом такое случалось, но то ведь после грозы... Мальчик снова влез на тахту с ногами, отодвинулся подальше от края.

— Сёма-а? — из горла вышел лишь тихий писк. Он собрался с силами и попробовал ещё раз, пустив при этом основательного петуха. — Сёма, не смешно ни фига, я всё маме расскажу, слышишь?

Ни звука, только что-то (кто-то) скрипит на чердаке. Более того, надвигалась новая проблема: Рома понял, что ему очень нужно по-маленькому. Дед называл это «сходить до ветру», бог знает почему.

Спустя десять минут ёрзанья и страданий он сдался. Храбрясь и подбадривая себя, спустил ноги на пол, ожидая, что чья-нибудь восьмипалая рука протянется из-под кровати и схватит его за лодыжку. Ничего такого не случилось, но было сложно отделаться от уверенности, что по углам на самом деле происходит странное шевеление, стоит ему отвести взгляд. И это не тень... Не только она. А следить за всеми углами сразу он не мог.

Стремглав промчавшись через комнату, он выскочил на летнюю кухню и что есть мочи захлопнул за собой дверь, аж задребезжали стёкла в окнах пристройки. Что бы там ни творилось с тенями, пусть оно остаётся в доме. Он разберётся с этим позже. На кухне оказалось немного светлее, всё еще пахло мамиными котлетами и было не так страшно. Где-то вдалеке заходилась лаем собака. За лесополосой и заросшим осокой полем, не так уж и далеко отсюда, вставали девятиэтажки пригорода, их окна уютно светились на фоне тёмно-синего неба. Где-то там мама сейчас отдыхает в ресторане со своими друзьями. Скорее бы она вернулась.

Ёжась от вечерней прохлады, Рома вышел на заднее крыльцо и сразу понял, что ничего не получится. Дальний конец сада, где рядом со старым малинником стоял сколоченный из досок туалет, был погружен в глубокий, почти неестественный мрак. Там шептали на ветру кроны яблонь, а ещё дальше, за невидимым отсюда забором, начинался уже настоящий лес. В лесу трещали ветки. Если зажмуриться, можно представить, что кто-то пробирается впотьмах через заросшую балку: хр-русь, хр-русь, хр-русь. Нельзя было с уверенностью сказать, приближаются звуки к дому или следуют мимо. Рома с тоской подумал о том, каким низким и ненадёжным был штакетник, отделявший дедовы владения от чащи. Да и задняя калитка запиралась только на проволочную петлю. Можно бы взять с собой Пирата для охраны, но дедушка перед уходом посадил его на цепь. Нет, нечего было и думать о том, чтобы пойти туда сейчас, какой бы сильной ни была нужда. С тем же успехом туалет мог находиться на Венере.

Рома шагнул на край крыльца, взялся руками за резинку шорт и быстро огляделся по сторонам. Наверное, свет отключили по всей улице, так как соседние дома тоже стояли тёмные и пустые. Возможно, стояли. Должны были стоять. Этой не по-летнему рано наступившей ночью он совсем не видел их, не угадывались даже силуэты крыш на фоне беззвёздного неба. Похожий на шаги треск со стороны леса всё не смолкал. «Будь мужиком, Роман! — отругал он себя, — подумаешь, свет выключили, большое дело. Просто дурацкий брат уснул где-то, а ты и разнюнился. На чердаке тебе шаги, в лесу шаги... В башке у тебя шаги, блин!». Немного помогло. Мальчик спустил шорты до колен и с облегчением принялся за дело.

Прошла пара минут. Заправляя кулаком футболку, Рома задрал голову вверх, успел подумать: «а где же луна?». И вдруг услышал: там, в темноте, протяжно скрипнула калитка. Неторопливые шаги — а это взаправду были чьи-то шаги, всё это время! — на секунду замерли и тут же заспешили. Что-то молча бежало к нему из леса. Из под деревьев показалась бесформенная, безрукая тварь, раскачивающаяся из стороны в сторону на ходу, как слепая.

Вскрикнув, Рома отшатнулся, споткнулся о выступающую доску и упал, сильно ударившись затылком. В глазах стало совсем темно. Завыл от страха и боли, пополз назад на локтях, внезапно замер. Громко выдохнул и чуть не расплакался от облегчения. Существо остановилось перед ним на тропинке, не добежав до крыльца каких-нибудь десять метров.

— Вот ты козё-ёл, Сёма!! Козёл паршивый! Урод! — потирая растущую на голове шишку, Рома поднялся на ноги.
— Урод, — глухим голосом согласилась фигура, тоже потирая «голову».
— Знаешь, как я испугался?
— Испугался.
— Да хорош уже, я тебя узнал. Ты пледом накрылся. У тебя вон сандали торчат. И плед тоже узнал, ты его у деды в шкафу взял.
— Я тебя узнал, — накрытая тканью фигура вроде бы склонила голову набок.
— Ах так? Ну, держись у меня, — мальчик спрыгнул с крыльца и направился к брату. Страх прошёл, шишка немилосердно ныла, и теперь он был очень на него сердит.

Фигура слегка подпрыгнула на месте и зашагала навстречу. Рома от неожиданности замедлил шаг. Фигура замедлила шаг. Хотя было очевидно, что это придуривается Сёма, вокруг всё ещё было очень темно и тихо, дедушка и мама никак не возвращались, и он вновь почувствовал себя неуютно. Теперь дом словно смотрел ему в спину мёртвыми стеклянными глазами. Хотелось обернуться, но он не стал.

Подойдя к фигуре, Рома протянул руку, чтобы сдёрнуть с неё побитый молью плед. Семён синхронно протянул руку ему навстречу. Их пальцы чуть не встретились в воздухе.

— Эй! Ну хватит, пожалуйста!

На этот раз из-под пледа не ответили, оттуда раздавалось только неровное свистящее дыхание. Для проверки Рома быстро притопнул ногами и хлопнул в ладоши. Брат в точности повторил его движения. Больше не раздумывая, он схватился за плед и одним рывком сдёрнул его. Напротив стоял Семён и смотрел на Рому полными ужаса глазами. Его голова на сломанной шее безжизненно висела, касаясь ухом плеча. Красные от наполняющей их крови, пульсирующие жгутики змеились по его лицу, уходя в ноздри, в распахнутый, тяжело дышащий рот, даже в уголки налитых кровью глаз. Он медленно шевелил оттянутой вниз челюстью, словно пытаясь что-то сказать. Губы его дрожали. В самом месте перелома, в проткнувшем кожу позвоночном столбе, шевелился целый пучок червеобразных отростков. Нечто отвратительное сидело на спине мальчика: крошечное и красное грушевидное лицо вдруг выглянуло оттуда, показавшись над плечом. Сёма проследил за взглядом, скосил глаза. Увидел.

— Хватит... Пожалуйста, — с трудом и мольбой произнёс он, вновь переводя взгляд на младшего брата и плача чем-то розовым. Крик, что застрял у Ромы в горле, прорвался наружу. Спустя секунду, вторя ему, на той же ноте закричал Семён.

Когда Рома развернулся и побежал прочь, то же самое сделал кадавр. Он подскакивал на бегу, карикатурно размахивая руками и выкидывая нелепые коленца, отчего полуоторванная голова перекатывалась с одного плеча на другое. Когда один из них скрылся в доме, второй убежал в темноту под деревьями, его удаляющиеся вопли ещё долго раздавались из глубин леса. Больше Рома никогда не видел брата. Если не считать снов.

Он пришел в себя от донёсшихся с улицы голосов, сидя на чердаке в тесном пространстве между скатом крыши и рулонами отчего-то тёплого рубероида. Не помня ни как попал сюда, ни как его зовут. Кажется, какая-то важная деталь в его голове, хрустнув, навсегда сломалась. Мальчик машинально стал прислушиваться, не понимая половины слов.

— Группа один, стабилизаторы ставьте по границе участка, шаг не больше пятнадцати метров. Давайте, в темпе. Так. Подгоните прямо сюда. Да чёрт с ним, с забором! Обеспечьте мне периметр. Группа два прикрывает, присматривайте за лесом. Не спать! Группа три во двор, приготовиться, по команде за мной в дом. Кнопки без приказа не жать, там могут быть выжившие.
— Ага, как же, выжившие. Ты глянь что творится, м-мать. Это вот что вообще такое?
— Будка... была. С собакой. Ух-х, не смотри в неё.
— Э, не блевать мне тут.
— Ну, скоро?
— Ещё три маяка.
— Доложить по готовности.
— Есть!
— Цветы не трогать. Это не цветы.
— М-мать, ну почему всегда такой мрачняк!
— Спутники недоступны, пойдём по записи.
— Облачность?
— Хуёблочность. Тут неба нет.
— Дай закурить, а? От души. А сам?
— Я потом, как выйдем.
— Да ты не дрейфь, салага. Мы на самой границе выброса, соседям вон меньше повезло. Тут хоть дом на дом пока похож.
— А чо там у соседей?
— Сходи да проверь. Может, выжившие есть, кхе-кхе.
— Пошёл ты...
— Тащите кабели!
— Слыхал, Стриж? Может, ну его нахер, а? Засветим с дистанции и вся недолга.
— По адресу проживает мужчина шестидесяти восьми лет. Свидетели утверждают, что сейчас в доме также могут находиться его родственники: молодая женщина и двое детей. Детей, блядь, Миша! По команде за мной, и чтобы больше ни звука.
— Есть.
— Периметр замкнут! Фокус... в пределах допуска. Батарей хватит на тридцать минут.
— Понял. Разворачивайте пока генератор. Группа три! По коням, мужики.

Застучали по доскам тяжёлые шаги, на кухне что-то разбилось. «Тарелка, наверное», — равнодушно подумал мальчик и положил подбородок на колени. Внизу коротко переговаривались, что-то с грохотом падало, шипели рации. Наверное, скоро кто-нибудь поднимется на чердак, но мальчику было всё равно. Раздался нечеловеческий свист, за секунду достигший крещендо, но его тут же с руганью оборвали — другим звуком, коротким, похожим на громкое пульсирующее гудение трансформаторной будки в грозу. Штурм продолжался.

— Чисто!
— Чисто.
— Чис... Сука! — злое гудение трансформатора. — Теперь чисто. Фу-у.
— Что там?
— В норме. Вот же погань.
— Контакт!
— Ну?!
— Это погреб, вроде. Тут дед какой-то.
— Живой? Пропусти. Чёрт.
— Видать, засосало.
— ...Зачищайте. Не вернуть уже.
— Есть, — долгое гудение, стихающий нечеловеческий вой, запах озона.
— Проверь остальные углы.
— Стриж. Тут контакт.
— ...
— Это мать?
— Не знаю.
— Вы Лебедева Тамара Владимировна?
— ...
— Нет. Пока ищем.
— ...
— Да. Обещаю. Слово офицера. Простите, что опоздали. Сделаем всё возможное. Олег, давай.
— Точно?
— Выполнять, — гудение.
— На чердак двое.
— Шеф, тут пацан!
— Один?
— Один. Это что, кожа?
— Стой, отцепи это от него. Сам не вляпайся. Та-ак, иди сюда. Тебя как звать? Ничего, сейчас, сейчас, немного осталось. Глаза закрой только, ладно? Крепко зажмурь, вот так. Я скажу, когда можно. Серый, подсоби.
— Больше никого? Ладно, уходим. Скажи техникам, пусть запускают. Минут на десять минимум, пусть выжгут тут всё.
— Я медиков вызвал.
— Добро. Ну-ну, малец, уже всё хорошо, видишь? Какая двоенка? Нет. Тише, тише. Мужики не плачут... Мужики не плачут.

* * *

— Нет уж, ни хрена я туда не пойду! Гиблое дело, сразу видно. Здесь чрезвычайка нужна, — как бы в доказательство своих слов, хотя собеседник не мог его видеть, Алексей яро жестикулировал, тыкая пальцем в чернильный прямоугольник распахнутой двери подъезда. Дальше порога не было видно ни зги, словно лестничный марш был заполнен чёрной стоячей водой. Несмотря на жаркий июльский полдень, дверной провал источал прохладу, как открытая дверь холодильника.
— Не делай мне голову, Лёш, — звучащий по рации усталый голос потихоньку набирал обороты. Препирательства продолжались уже несколько минут и выводили начальника смены из себя. — Каждый выезд одна и та же хуйня: «не пойду, не буду, чрезвычайку давай»... Где я тебе найду столько чрезвычаек? Вот что, дорогой: надоел ты мне. Или иди работай, или возвращайся и пиши по собственному. Я не шучу. Конец связи.

Чертыхнувшись для проформы (иного исхода разговора он и не ожидал, но попробовать считал себя обязанным), Алексей повесил рацию на пояс и вернулся к припаркованной в тихом тенистом дворике служебной буханке. Ветерок качал верхушки высоких берёз, но почти не давал прохлады у земли. Солнце нещадно пекло. По случаю такой жары во дворе не было видно даже какой приблудной кошки, не говоря о прохожих. Только в песочнице валялись забытые ведёрко и красный совочек. Прислонившись к выкрашенному жёлтой краской борту уазика курил и щурился, глядя на небо, его напарник Николай.

— Чего старшой?
— Чего-чего. Сказал, лезьте в эту жопу сами, не будет вам кавалерии.
— Попробовать стоило.
— Угу, — Алексей распахнул задние дверцы фургона, и парни принялись натягивать на себя сбруи, усеянные камерами и датчиками.
— Так это... — Николай повесил на пояс подсумок с инструментами и пощёлкал для проверки выключателем фонаря, думая, как половчее начать разговор. — Как там с Катькой у тебя? Совет да любовь?
— Бля. Кто растрепал?
— Да все уже знают, — смутился он. — Завяли помидоры, значит? Погнала тебя Катюха?
— За своими помидорами следи. Неровен час, отцапают, — они помолчали.
— И что решил? Будешь делать ещё подход?
— Не буду, — ответил Алексей, почесав под каской вспотевшую голову. — Хватит с меня. Можешь подкатить к ней, если есть охота. Только смотри не пожалей.
— О-о, брат, от души. Я же так, на пол-шишечки. Без обид?
— Без обид. Готов, ловелас? Пошли тогда. С богом.

Алексей затянул последний ремешок на липучке, нащупал возле поясницы коробочку с выдавленной в металле надписью «ОБЕРЕГ-1», перекинул пару тумблеров в рабочее положение. Внутри коробочки, пока ещё негромко, загудел кулер. Застрекотали гирлянды сенсоров, считывая и обрабатывая параметры окружающей пользователя среды, по кругу, раз за разом. Когда пискнул сигнал завершения диагностики, парни уже шагали к подъезду дома, из которого поступил вызов. Ступили за порог, не задерживаясь. Знали — тут как с прорубью, лучше уж прыгать сразу.

Стороннему наблюдателю, случись такому оказаться в этом дворе на окраине Москвы, показалось бы: канули в темноту, как в смолу, без всплеска. Но наблюдать было некому. Когда становится достаточно плохо, когда на пульт диспетчера поступает сигнал, люди это чувствуют. Интуитивно. Ведь мы — прекрасные приспособленцы, впитавшие осторожность с молоком матери. В древней саванне выживал тот, кто опасался каждого шороха в высокой траве. В городе выживает тот, кто чувствует, когда лучше всего запереть дверь квартиры и сделать телевизор погромче. Мы знаем правила, мы давно живём в городах.

Аккумуляторные фонари осветили подъезд типичной хрущёвки. Здание уже теряло структуру, начало разлагаться. Дыхание создавало облачка пара, дверца электрощитка на площадке покрылась иголочками инея, а стеклянные окошки напротив счётчиков — морозными узорами. Что-то слабо скреблось в неё изнутри.

— Какой этаж?
— Пятый, квартира сорок шесть. Женщина сообщила, что муж вешал полку в ванной и застрял в стене. А барабан под крышей стоит, как обычно. Оттуда и началось.
— Земля пухом. Бр-р, ну и холодина. Давай побыстрее закончим.
— Тут уж как повезёт, сам знаешь. Всё, дальше без болтовни, — сверив показания наручных часов, бригада принялась подниматься по ступеням. Иней хрустел под ногами, местами из отверстий в покосившихся стенах натекли лужицы чего-то приятно пахнущего, но довольно гадкого на вид.

Свет ламп почти сразу захлебнулся невесть откуда берущейся темнотой, ослаб до размытых пятен и замерцал. Вместо подъёма они погружались: идти вверх было легко, по лестнице хотелось быстро взбежать. Алексей на пробу спустился на пару ступенек. Это оказалось гораздо труднее, приходилось преодолевать сопротивление нарушенной каузальности, но возможность вернуться пока сохранялась. Сделав на стене пометку из баллончика со светящейся краской, он догнал напарника. Мимо поплыл второй этаж. Кто-то рассматривал их в щель открытой на ширину цепочки двери.

— Бабуль, вы бы дверку закрыли пока.
— А вы из ЖЭКа, чтоль? Приехали свет чинить?
— Из ЖЭКа, из ЖЭКа. Вот сейчас всё починим, и будете дальше свои сериалы смотреть.
— А сегодня уже приезжали из ЖЭКа, я им дверь не открыла. И вам не открою, охальники. Какая я тебе бабуля? Помоложе вас буду.
— Все правильно, бабуль, вы не открывайте никому.
— Они вас наверху ждут. Катеньке привет, — раздался звук запираемого замка: один поворот, второй... Всего пять. Дверь при этом и не думала закрываться, блестящий глаз всё так же, не мигая, смотрел на них в щёлку.

Между вторым и третьим оставили на штукатурке ещё одну светящуюся метку, рядом с точно такой же, которая уже там была.

— Не соврала бабка, правда приезжали.
— Не надо про это думать, — Алексей подышал на оконное стекло, чтобы расчистить от инея пятачок. Во дворе было темно, потом разом зажглись фонари. Земли не было видно, фонарные столбы длинными вертикальными спицами уходили вниз, теряясь в тумане, до которого едва доставал их свет. В доме напротив пропали все окна, так что осталась безликая коробка, сложенная из квадратных панелей. Откуда-то издалека донеслась одинокая и грустная нота, похожая на песню умирающего синего кита. Николай достал планшет, тапнул пару иконок.
— Чего там?
— Ноль точка девять по Гинзбургу, фокус всё время плывёт. Жить можно.
— Добро. Вовремя мы, конечно. Ещё бы день — и прощай дом, как возле Коломенской на той неделе.
— Ага. Может, премию у Михалыча попросим? Зря что ли корячимся. По регламенту должно быть не меньше ноль девяносто пять, а иначе баста.
— Даст он тебе премию, как же. Догонит и еще раз... — внизу скрипнула пружиной и хлопнула дверь подъезда. Раздались быстро приближающиеся шаги. — Та-ак, прижмись-ка к стенке.

Звук шагов протопал мимо, лишь чуть замедлившись, и убежал по лестнице наверх. Никто так и не показался. Продолжили подъём/спуск. На третьем этаже стену и дверь одной из квартир наискосок пересекала поблёкшая трафаретная надпись: «Даст он тебе премию». Николай указал на неё, Алексей коротко кивнул и приложил палец к губам. По ступеням теперь тёк настоящий поток вязкого и чёрного, дыры в стенах становились всё больше и начали сливаться, так что на этаже решили не задерживаться. Дверной глазок квартиры 41 покосился им вслед и, кажется, моргнул.

Четвёртого этажа не оказалось на месте: окаймлённый рваными проводами провал стены перегораживала железная решётка с табличкой «Работают люди», за ней начинался длинный, скудно освещённый коридор с обитыми дерматином дверями по обеим сторонам. Одна из дверей, метрах в сорока от них, со скрипом приоткрылась, на пыльный кафельный пол упал треугольник красного света. На свет легла огромная тень, но никто не вышел, только издалека, отражаясь эхом, донёсся бодрый и неразборчивый голос радиодиктора. Перила кончились ещё на третьем, и дальше по сузившемуся лестничному маршу продвигались осторожно, боком, избегая глядеть в провал, в который уходили медленно разматывающиеся, гудящие от напряжения тросы.

Говорили мало, в основном по делу. Что-то снова случилось со светом: луч фонаря стал запаздывать за движением руки, оставляя шлейф. На клетке пятого этажа квартир уже не было, зато чердачный люк украшала табличка с числом 46. Утвердительно кивнув в ответ на взгляд напарника, Алексей распахнул люк и, подтянувшись (до потолока было всего метра полтора), залез на пыльный чердак. Выпрямился, задел что-то ногой, и оно с шорохом проскользило по бетону. Посветил, чертыхнулся: сухая тушка дохлого голубя. Чуть дальше по проходу валялись два пыльных мешка костей, цветом напоминавшие их собственные робы.

— Не думать, — шёпотом напомнил себе Алексей и закрутил головой. — Ну, где тут... Ага, вижу.

Пригибаясь, чтобы пройти под балками, он уверенно направился в дальний угол, к подсвеченному ящику с оборудованием, над которым роилась стайка мотыльков. Мотыльки тоже светились и, похоже, жрали друг друга прямо в полёте.

— Чего там? — заглянул через плечо Николай.
— Да крысы, блин. Силовой кабель погрызли. И тут ещё... Смотри, металлической оплётке кранты.
— Опять? Слушай, нахрена они провода грызут? Им что, вкусно?
— Сам спроси, — открывая сумку с инструментами, Алексей мотнул головой, указывая за границы света дежурной лампочки. Там, у земли, поблёскивало множество красных бусинок глаз — по три на брата.
— У-у, паскуды. Не люблю крыс. У меня одна девчонка была, медичка с Пражской, так она их держала. В клетке, типа как питомцев. И вот как-то раз...
— Погоди, потом расскажешь. Давай питание восстановим сначала, Гинзбург уже ноль восемьдесят шесть. А мне моя психика дорога, как память. Подай тестер.

Провозившись минут пятнадцать и посадив для надёжности три слоя термоусадки на повреждённый участок кабеля, с облегчением встали, чертыхаясь и отряхивая затёкшие колени. Чердак, тем временем, успел раздаться вверх и в стороны, став похож на внутренности огромного готического собора. Заполнился абсурдными образами и неприятным гуляющим эхом. Балки и швеллеры сходились теперь где-то высоко наверху, где плясали в тумане красные и оранжевые огни. Из одного угла помещения в другой неспешно потянулась колонна молчаливых долговязых фигур, вылезающих там в царящую снаружи вечную ночь через слуховое оконце. Дохлый голубь полз к ним по полу, неловко перебирая ломкими крыльями, хрипя и бормоча что-то неразборчивое. Коробочки персональных спаскомплектов «Оберег» пока справлялись, но натужно жужжали кулерами и ощутимо, даже через спецовку, нагрелись.

Привычно игнорируя усугубляющийся хаос вокруг, Алексей ключом-трёхгранником открыл дверцу шкафа, пощёлкал автоматами. Железо тихонько загудело и пошло прогреваться. Статус загрузки отображался на экране подключенного к разъёму устройства планшета, но на него никто особо не смотрел: опытные ремонтники по характерному перемигиванию диодов на корпусе понимали, что всё в порядке и других повреждений нет. Легко отделались.

— Слушай, а почему их барабанами называют? — Николай легонько ткнул носком ботинка гудящий ящик.
— Ну как. Это вот портативный СКИР модели Хурдэ-16, старенький уже. А «хурдэ» — это по-туркменски, что ли... У буддистов были раньше такие молитвенные барабаны, там внутри много раз написана какая-нибудь молитва. И пока барабан крутится, считается, что молитва как бы читает сама себя, и бог, значит, всем доволен, и у всех всё в шоколаде.
— Автоматизация? Самим лень молиться было, так технику приспособили? — рассмеялся Николай.
— Типа того. Торжество инженерной мысли над предрассудками. Ставили эти барабаны в ручьях, к ветряным вертушкам подключали. И только следили, чтобы вращение не прекращалось. Иначе пиздец.
— Прикольно. Ладно, у нас всё по номиналу, запускаю?
— Давай.

Гудение сделалось на тон выше. Включились активные сонары, лидары, завращались поворотные камеры на выведенной наверх стальной штанге. Дежурная лампочка сперва пригасла до бледного уголька, потом разгорелась ярче прежнего, освещая ничем более не примечательный, самый обыкновенный замусоренный чердак хрущёвки. Процессия мрачных фигур засуетилась, истаяла в воздухе. То, что ворочалось у дальней стены, стало просто грудой пакетов со строительным мусором и перевязанных бечёвой стопок газет. Экран планшета засветился зелёной надписью: «Гинз. 0,996; [стаб.]», а мигающая точка на шкале переползла почти к самой вершине гауссианы. Спустя пять положенных по инструкции минут парни спустились по лесенке на нормализовавшуюся площадку пятого этажа. Зашипела, оживая, рация.

— Справились?
— Справились, Михалсергеич.
— Ну вот, а визгу-то было, — старший смены немного помолчал. — Молодцы. Хвалю. Давайте на базу, отчёт мне на стол и свободны на сегодня.
— Так точно! Конец связи, — обрадованные парни поспешили вниз по ступеням, строя планы на остаток дня.

* * *

Несмотря на высокие потолки и зависший под ними вентилятор, вяло шевелящий лопастями, в лектории было невыносимо душно. Здесь всегда становилось душно после обеда, когда солнце заглядывало в высокие пыльные окна, и его лучи падали на стоящие амфитеатром парты. Профессор монотонно бубнил, расхаживая туда и обратно вдоль доски — равномерно, как маятник. Словно специально старался усыпить и без того клюющего носом Сашку. Неизвестно, к чему он прислушивался внимательнее: к бубнению Станислава Фёдоровича, которое тот, как дирижёр, то и дело подчеркивал взмахами руки, путешествуя мимо кафедры в стотысячный уже раз, или к гудению большой зелёной мухи, бестолково бьющейся о стекло где-то позади. Вчера допоздна пили, и теперь Саша страдал за свои грехи. «И почему, — вяло ворочал он мыслями, — почему было не открыть хотя бы одну фрамугу. Боже, как же хочется спать». Сохранять сознание было физически тяжело.

— В народе считается, — разглагольствовал Станислав Фёдорович, отправляясь в путь вдоль длинной доски, — что самой страшной катастрофой на территории Советского Союза была авария на ЧАЭС в восемьдесят шестом году. Мы, разумеется, говорим именно о техногенных катастрофах. Да, то была страшная авария. Но народ, как это нередко бывает, заблуждается. Тогда что же? Более искушённые называют взрыв на комбинате «Маяк» в пятьдесят седьмом. О, это была беда. Далее обычно идут затонувший теплоход «Александр Суворов» с его сотнями жертв, пожар второй ступени ракеты Р-16 на Байконуре, эт цетера, эт цетера, эт цетера. Всё мимо. Самой страшной катастрофой Советского Союза была Семитопольская трагедия. В зависимости от методики подсчёта, жертвами того инцидента стало до миллиона человек. Да. Все, за малым исключением, жители региона. А также первые в истории страны ликвидаторы. Сформированные в спешке, плохо оснащённые, их роты одна за другой уходили в эпицентр, чтобы никогда уже не вернуться. Некоторые погибли, но большинство считаются пропавшими без вести. Ещё триста тысяч нам удалось эвакуировать. То был страшный удар. Всего за один месяц СССР утратил контроль над частью своей территории площадью более десяти тысяч квадратных километров, расположенной в Эвенкийском районе Красноярского края. И, несмотря на все усилия, все жертвы, дальнейшее распространение едва-едва удалось остановить.

Доска закончилась, лектор развернулся на пятках стоптанных туфель и пошёл в обратном направлении.

— Не пытайтесь сейчас ломать голову. Я бы очень удивился, если бы вы что-нибудь об этом слышали. А ещё больше удивился бы ваш куратор, хе-хе-хе. Данный инцидент был тщательнейшим образом засекречен. Не совру, если скажу, что на сокрытие факта Семитопольской трагедии было потрачено ресурсов не многим меньше, чем на собственно сдерживание катастрофы. Обратите внимание: я сказал «сдерживание», а не «устранение последствий», как в других примерах, которые мы с вами разбирали на семинарах. Это неспроста. Как и в случае с Чернобыльской электростанцией, последствия не ликвидированы и никогда не будут ликвидированы! — Станислав Фёдорович высоко поднял испачканный мелом палец в знак важности сказанного. — Никогда! По сути, в самом центре России, на месте города и дюжины некогда окружавших его посёлков, по сей день зияет уродливый гнойник величиной с Кабардино-Балкарию. И продолжает медленно расти, со скоростью три сантиметра в год. Знают об этом единицы, не догадывается почти никто. Сама природа явления, как вы знаете, этому весьма способствует. Да и с размерами нашей страны нам повезло, здесь можно спрятать хоть, гм, слона. Иногда, к сожалению, и приходится...

Доска закончилась, пауза, разворот на пятках.

— Как вы уже могли догадаться, это событие стало первым и наиболее масштабным по своим последствиям столкновением советского народа и партийного руководства с эффектом коллективной нооинтерференции, известным теперь под названием феномена Кобаяши. И третьим событием такого рода во всём мире. Прямое следствие нашей политики всеобщей урбанизации и индустриализации, курс на которые был взят сразу после революции. Никто и подумать не мог, что образование крупных промышленных кластеров — каким был, среди прочих, и Семитополь, — то есть сверхкомпактное проживание большого числа людей, способно приводить к такого рода последствиям. Хотя почему «был», собственно. Город до сих пор, в некотором роде, стоит на месте, хотя под конец мы и пытались его бомбить. И обезлюдевшим его тоже назвать нельзя. Кхм. Итак! Никто в те дни просто не знал, что с этим делать. А полыхнуть могло где угодно, например, в соседнем Новосибирске, или Ленинграде. Или в Москве.

Пауза, разворот.

— Для простоты вообразите воспринимаемую вами реальность как кристаллическую решётку, атомы которой медленно теряют стабильность под постоянным потоком высокочастотного излучения. Ведь наш с вами мозг — тоже своего рода микроволновка, только очень маломощная. В пике выдаст не больше пяти милливатт, кот наплакал. На этом принципе основаны, к примеру, первые прототипы неинвазивных нейроинтерфейсов. В обычных условиях естественным излучением мозга — пусть своебразным, но слабым — мы можем пренебречь. Даже там, где одновременно собралось, хе-хе, достаточно много микроволновок, накопление искажений длится годами. Однако капля точит камень. Если ничего не предпринимать, амплитуда колебаний узлов решётки будет расти и расти, пока, наконец... Дальше реакция становится самоподдерживающейся, а её проявления — всё более опасными, сперва для рассудка, потом и для жизни. Кто-то помнит, кстати, как называется критическая величина, при достижении которой происходит манифестация феномена? Куз?.. Порог Кузнецова, правильно. Большая удача, что район выброса оказался относительно слабо заселённым. Остаётся он таковым и ныне, по понятным причинам.

Пауза, разворот.

— Итак, спровоцированный нами выброс стал третьим по счёту. В первом Япония потеряла один из своих крупнейших островов вместе, увы, со всем населением. Как говорится, не ищите его на карте. Про второй случай почти ничего не известно. Злые языки говорят, что раньше стран в Европе было на одну больше. Как знать. Наши западные партнёры до сих пор не спешат делиться информацией. А уж в те годы... Холодная война, железный занавес. Нам пришлось импровизировать, самим искать методы борьбы с неведомой и совершенно непонятной угрозой. Буквально на бегу, ломая ноги. Как-то справились, хвала тогдашней науке и ВПК. Но какой ценой! Тогда-то, на внеочередном съезде КПСС, и была в строжайшей тайне учреждена Служба обеспечения нормальности.

Пауза, разворот.

— У нас появились средства активной борьбы, способы сопротивляться. Методом проб и ошибок мы выяснили, что сам факт наблюдения объективной реальности, скрытой под искажениями коллективного восприятия, стабилизирует оное. Приводит его в большее соответствие с миром материальным, который в ходе выброса, разумеется, никуда не исчезает, меняется только человеческое представление о нём. Каждый акт беспристрастного, не подверженного губительному феномену наблюдения приводит к коллапсу квантовой функции, в результате чего мы чуточку приближаемся к состоянию условной нормы, в котором пространство остаётся пространством, время не складывается в петли, а над головой не летают вырвавшиеся из всеобщего бессознательного драконы и овеществлённые фобии.

Пауза.

— Но как осуществить такое наблюдение? Ведь каждый, оказавшийся в зоне нарушенной, плавящейся нормальности, сразу становится её жертвой и ретранслятором. На помощь нам пришла техника. Комплексы измерительных и учётных приборов, микрокомпьютеры для обработки поступающих от них данных, всё это работает без участия человека и не подвержено никаким коллективным метагаллюцинациям. Машины иммунны к индуцированной гипнагогии, тем самым их единственный недостаток это ограниченный радиус действия и большое энергопотребление. Однажды люди раз и навсегда справятся с угрозой: существуют планы по выводу на орбиту планеты большой группировки стабилизирующих спутников. Но пока ещё этот день не настал.

Станислав Фёдорович подошёл к кафедре и стал перебирать разбросанные по ней распечатки в поисках нужной.

— Во время практики те из вас, кто успешно сдадут мне экзамен, отправятся в трёхдневную поездку к «Каппа три», как именуется сейчас территория инцидента в международном классификаторе. Две из четырёхсот секций Стены, окружающей зону выброса, открыты для посещения и проведения исследований. Вас разместят при действующем НИИ и проведут краткий практический курс, включающий в себя посещение монумента Пропавшим, ознакомление с образцами из-за Стены, подъем на вершину одного из стабилизирующих маяков и даже небольшую экскурсию внутрь периметра. Уверяю, это будет в высшей степени поучительно. Ваша задача, ваша ответственность, как будущих сотрудников СОН — сделать так, чтобы этот ужас не повторился. Стать важным винтиком механизма, удерживающего грезящее наяву человечество на самом краю им же порождаемой бездны. Это честь для любого российского офицера, и на вас, прошедших строжайший отбор, возложена большая, невероятная...

Голос лектора перешёл в совсем уж невнятное бормотание, слился с жужжанием мух, растаял под потолком большой аудитории. Уронив голову на руки, Сашка крепко спал.

Интерфейс

Проклиная своё любопытство, я прошу вашего совета. Вряд ли вы в силах помочь, но я попал в беду, и мне не к кому больше обратиться. «Здесь все мои друзья» — смешно, но для меня это не совсем пустой звук. И пусть моя история послужит вам: кому-то развлечением, кому-то предостережением. Знаю, аноны, что-то внутри вас (какая-то крохотная, почти задушенная рациональностью и цинизмом часть), читая эти треды, всё равно произносит: «а что, если правда?». Я знаю это по себе. Прислушайтесь к ней в этот раз.

Впервые я попал на Станцию в возрасте шестнадцати лет. Возвращаясь домой, я беспокоился только о том, чтобы не спалиться перед предками — настолько я был нетрезв. Дело шло к закрытию метро, я сидел в вагоне и полностью сосредоточился на том, чтобы удержать внутри некоторое количество выпитой в падике водки вперемешку с сухариками, что послужили нам единственной закуской тем зимним вечером. К счастью, вагон был пуст. Меня ждала конечная остановка, и за бубнежом динамиков я не следил.

Когда поезд в очередной раз со скрипом замер, хлопнув дверьми, я краем сознания зафиксировал какую-то странность. Может, освещение было более тусклым, чем должно быть в пустом полуночном метро, или эхо — более гулким. Минута шла за минутой, на станции за моей спиной было чересчур тихо. Подняв голову, которую до того обхватывал руками, пытаясь справиться с «вертолётами», я повернулся, чтобы взглянуть в окна вагона. Слабоосвещённая платформа была заполнена молчащими людьми. Ряды женщин и мужчин неподвижно стояли плечом к плечу, вплотную к вагону, всего в паре десятков сантиметров от меня. Они словно старались заглянуть внутрь сквозь пыльное бликующее стекло. Их плотный строй пересекал открытые двери, загораживая проход, и уходил в обе стороны, насколько хватало глаз. Плечи и головы терялись в полумраке между широкими мраморными колоннами, подпирающими странно низкий, давящий потолок. Станция была забита битком, как случается только утром, в самые часы пик, когда очередной поезд опаздывает. Тишина, повисшая над толпой, была неестественной, невозможной для такого количества собравшихся в одном месте людей. Как ни вслушивался, я различал только собственное ставшее вдруг тяжёлым дыхание. Никто не переступал с ноги на ногу, не шептался, не кашлял. Никто не сделал и шага в совершенно пустой вагон. И тут я понял, что это вообще не люди. Что-то перестроилось: не столько в пространстве, сколько в моих глазах. Так бывает со стереокартинками: разглядев суть, ты уже не можешь её развидеть, ведь с самого начала она находилась прямо перед тобой.

Всё пространство станции занимали картонные ростовые фигуры, повторяющие очертаниями спокойно ожидающих прибытия состава пассажиров. Небрежно раскрашенные, эти куски фанеры только спьяну либо сослепу можно было принять за живых людей. Цветное пятно вместо дамской сумочки тут, едва обозначенная крупная клетка коричневого пиджака там. И у всех — едва намеченные черты лиц. Всего лишь размалёванные декорации детского кружка самодеятельности. На потолке горела дай бог треть всех ламп, добавляя плоскостям кажущегося объёма, а водки было выпито изрядно, иначе я заметил бы это сразу.

Когда двери, зашипев, захлопнулись, я едва не вскрикнул. Диктор из динамиков объявил следующую остановку, и я, как заворожённый, смотрел на проплывающие мимо ряды безликих плоских фигур, пока всё не отрезала чернота тоннеля. Но что это было — думал я, сползая по сиденьям и вытирая шапкой взмокший от испуга лоб. Случайно переключившаяся стрелка отправила поезд на секретную ветку, и я увидел метро-2? Я слышал где-то, что на технических, служебных станциях действительно низкие потолки и нет украшений вроде всякой лепнины. Может, это была одна из таких, а городские службы используют эти помещения как склады барахла и реквизита для очередного фестиваля варенья? Почему бы и нет. Страх прошёл, сменившись жгучим интересом. Я из тех ребят, кто с удовольствием исследовал бы секретные ветки метро или заброшенные коллекторы, просто случая как-то не представлялось, и я ограничивался чтением диггерских сайтов. Теперь же удача сама прыгнула в руки. Очень жаль, что от неожиданности я затупил, ведь можно было сделать потрясающие фотки, похвастаться ими на форуме и заодно расспросить старожилов. Совершенно необходимо снарядить экспедицию на таинственную Станцию. Конечно, я не собирался спрыгивать на рельсы и идти назад по туннелю в её поисках. Но раз меня занесло сюда однажды, может повезти ещё раз. Следует как минимум быть к этому готовым, решил я, затем проверил часы и записал на ладони примерное время встречи с так взволновавшей меня загадкой.

Кстати, не спрашивайте, на какой ветке я живу или где находится Станция. Менее всего мне хочется, чтобы кто-то из вас повторил мой путь.

* * *

Шло время. Поначалу я специально катался по этому перегону поздно ночью, но безрезультатно. Затем стал делать это реже. За первоначальным воодушевлением пришло разочарование, потом скука. Пришлось признать: была ли то ошибка машиниста или сбой стрелки, глупо надеяться, что случай повторится, да ещё и аккурат когда я нахожусь в поезде. Пару раз я травил эту байку в сети и одноклассникам за пивом, получая в ответ справедливые насмешки. Странная станция забылась на годы, я жил своей обычной жизнью. Готовился к ЕГЭ, ходил по репетиторам, участвовал в олимпиадах, ссорился с родителями, познакомился с девушкой и по уши влюбился в неё (и драматично расстался спустя год), поступил в институт. Сдал, с горем пополам, первую сессию. Возвращаясь домой после потрепавшего нервы экзамена, я листал прихваченную с собой книжку, но не понимал ничего из прочитанного — был мыслями далеко, строил планы на лето. Поезд притормозил, и я застыл на месте ещё до того, как прекратила шипеть пневматика дверей. Пальцы, переворачивавшие страницу, не закончили движение. Воспоминание о Станции вернулось мгновенно и полностью. Без определённой причины, но и без всяких сомнений, не успев поднять голову от страницы, я совершенно точно знал, что это случилось вновь. Я посмотрел в окно.

Станция была полна людей. Нет, не картонных подобий, как тогда, — именно людей. Возможно, на этот раз длинные лампы давали больше жёлтого света: платформа просматривалась почти насквозь, и только противоположный перрон расплывался в тенях. Однако люди стояли и там. Могло показаться, что все смотрели на подошедший состав, но это было не так: глаза их были закрыты. Льющийся с низкого потолка свет делал кожу на обращённых ко мне лицах неестественно гладкой. Или дело было не в нём? На ум пришли восковые фигуры из бродячего парка аттракционов, который я посетил однажды в детстве. Но даже у тех кукол на отливающих желтизной лицах были старательно прорисованы поры, имелась текстура кожи, морщины и родинки. У этих же кукол не было ничего, даже ресниц. Или выражения.

По мере того как я вглядывался в темноту, место всё больше утрачивало сходство с настоящей станцией метро. Над собравшейся в тесной подземной камере толпой волнами, словно сквозняки, летали шорохи, из одного конца зала в другой. Несли они с собой тихий многоголосый шёпот, или это мне только почудилось? С трудом поднявшись со скрипнувшего сиденья, я сделал два медленных шага вперёд, изнывая от неопределённого страха. Страх рождался от непонимания происходящего, от его полной неестественности. И всё же мне хотелось рассмотреть открывшуюся сцену как можно лучше.

Фигуры не были полностью неподвижны. Встав в дверях вагона, я видел, как они едва заметно переминаются, перебирают пальцами висящих вдоль тела рук. Немного покачивался портфель, который держал пожилой мужчина. Женщина за его плечом, не открывая глаз, слегка повела головой в мою сторону, будто прислушиваясь. Напряжённый, готовый бежать или драться, если потребуется, я приблизился к первому ряду людей почти вплотную. С такого расстояния я смог подтвердить возникшую у меня догадку: все они были похожи на обмылки, покрытые текстурами, на плохо прорисованных персонажей из игры с выкрученным на минимум качеством картинки. NPC с отключённой анимацией и сломанными скриптами. Рука старика представляла собой единое целое с ручкой портфеля, воротник рубашки его соседа плавно переходил в его же шею. Волосы блестели, будто пластиковые. И всё же они были... живые. Под закрытыми, подрагивающими веками сновали из стороны в сторону зрачки, как бывает у людей на быстрой стадии сна. Хотя передо мной, конечно, стояли не люди. Станция за прошедшие с нашей первой встречи два года вырастила себе урожай более правдоподобных пародий, но суть их оставалась неизменной: раскрашенные картонки.

Я огляделся по сторонам. Воздух на Станции не пах ничем, словно его пропустили через стерилизатор. В длину платформа оказалась гораздо короче, чем следовало, так что поезд скрывался под сводом туннеля всего в одном вагоне справа и слева от моего. Не считая армии безмолвных, видящих сны манекенов, я был здесь совершенно один. Откуда-то сверху, из темноты, донёсся короткий скрип и шипение репродуктора, как если бы кто-то нажал на клавишу включения микрофона, но потом передумал говорить.

И свет... Что-то странное было здесь со светом, он очень неправильно стекал с плафонов потолочных светильников, на границе зрения смещаясь по спектру из мутно-жёлтого в оттенки ультрафиолета. Совсем не так, как вёл себя свет в вагонах, да и вообще какой угодно нормальный свет. Почему-то именно эта ерунда со светом напугала меня сильнее всего, увиденного на Станции до сих пор. Я торопливо отступил вглубь вагона, который интуитивно считал безопасным местом, пытаясь держать сразу всё пространство под контролем. Старался даже не моргать. Мне показалось, что звук, который я принимал за шёпот, порхающий по толпе, усилился. В той стороне, откуда он приближался, истуканы зашевелились немного активнее: я увидел медленно закачавшиеся головы. Кивок туда, кивок сюда. Ближе. Ещё. В следующую секунду звук утонул в шипении закрывающихся дверных створок, и поезд тронулся.

Я несколько успокоился и пришёл в себя только на следующей станции, увидев там самых обыкновенных, настоящих людей: бомж спал на лавочке, к нему целеустремлённо направлялся милицейский патруль, старая бабка рылась в сумках и ругалась себе под нос. Глубоко вдохнул воздух: ни намёка на стерильность, чему изрядно способствовал бомж. Поднимаясь бегом по эскалатору (у меня, похоже, случился первый в жизни приступ клаустрофобии), я думал о толпе, оставшейся там, на тёмной станции, и о приближавшемся по ней шорохе, шёпоте. Словно кто-то пробирался ко мне, раздвигая стебли, через ночное поле.

* * *

На следующий день, прохаживаясь мимо стеллажей строительного магазина, я размышлял о человеческой природе. Я знаю немало людей (и вы наверняка тоже), кто, столкнувшись с загадкой, с чем-то настолько ненормальным и пугающим, сделал бы всё, чтобы забыть про случившееся, не входить в соприкосновение больше никогда. И это разумный подход, с эволюционной точки зрения. О да. Не спускаться без нужды в тёмную пещеру — правило номер один, способствующее выживанию вида. Но, — думал я, подбирая подходящую верёвку и карабины, — должны быть, наверное, и те, кто полезет в пещеру не задумываясь. Малый процент прирождённых исследователей, группа с высоким, надо полагать, уровнем смертности. А иначе, сосредоточившись сугубо на выживании, вид погрузится в стагнацию.

Как поступили бы вы на моём месте? Неужели просто забили бы, оставили всё на своих местах? То, что я видел там, в этом кармане (чужого?) пространства, было стопроцентной подделкой. Ненастоящей реальностью, застигнутой в процессе мимикрии. Это, чёрт возьми, полностью меняет наше представления об устройстве мира! Столкнувшись с подобным, нельзя просто развернуться и, насвистывая, уйти! Мне. Нужно. Объяснение. Что это? Что это такое? Портал в параллельное измерение, точка соприкосновения миров? Неизученное явление природы? Возможно ли, что убогое подобие новой станции метро самозародилось под воздействием объективных факторов среды и неизвестных нам законов физики? Выросло на ветке метрополитена, словно уродливый клубень, подобно тому, как, кристаллизуясь, вода неизбежно образует одинаковые стройные структуры? В конце концов, способность неорганики к самоорганизации известна и не является чем-то невероятным.

Нет, чушь. Уперевшись застывшим взглядом в магазинные полки, я прикидывал варианты. Что, если оно опасно? Разве за самой по себе попыткой притвориться не должен скрываться разум, в чём-то сходный с человеческим? Злонамеренный разум, разум-охотник, и тогда вся станция — это его ловушка. Силки, расставленные на невнимательного припозднившегося пассажира. Но оно не атаковало меня... пока. Нужно постараться установить с ним контакт. С другой стороны, так ли необходим разум, чтобы охотиться? Хищные растения, например, успешно мимикрируют под листочки, покрытые привлекательной для насекомых росой, обходясь и без злонамеренности, и без разума. Возможно, там, на Станции, вообще не с кем налаживать контакт. А меня, стоит только ступить на плиты её пола, попросту сожрут.

Не будем сбрасывать со счетов и версию моего прогрессирующего психоза, сопровождаемого галлюцинациями. Или, наконец, это всё ещё может оказаться классическим «вторжением извне», угрожающим всему человечеству. Столько вопросов, столько гипотез. Мне нужны были доказательства, чтобы привлечь к исследованию феномена (и если будет необходимо, к разработке мер защиты) других людей, поумнее меня. Среди профессорского состава моего института найдётся пара подходящих кандидатур: людей с умом достаточно острым и взглядами достаточно широкими, чтобы хотя бы выслушать меня. Но я должен буду привести очень, очень убедительные аргументы.

Так что лето я решил посвятить исследованию того, что упорно пыталось выдать себя за станцию метро. Сделал поездки регулярными, часами катался по короткому, в один перегон, кругу, чтобы выяснить оптимальные для появления Станции время и условия. Просеял гигабайты вздора в интернете в поиске похожих случаев, проверяя их на достоверность. Завёл лабораторный журнал, где подробно записывал всё, что представляло, на мой взгляд, малейшую научную ценность. И всегда, спускаясь в метро, держал оборудование наготове. Был во всеоружии. Думал, будто понимаю, что играю с огнём, что осознаю риск. Наивный придурок.

* * *

Превратив попытки обнаружить паранормальную область в рутину, со временем я стал более рассеянным. Сложно поддерживать фокус постоянно, месяцами катаясь по одному и тому же месту безо всякого результата. В итоге этим утром я попросту заснул в вагоне. Не удивительно, ведь каждый день я ехал к метро к самому его открытию, чтобы захватить безлюдные, утренние и вечерние часы. В прошлые разы я оставался один во всех трёх смежных вагонах, что помещались на Станции, вот и решил, что это необходимое условие. Угадал. А вторым условием оказалась потеря внимания. Пока я был сосредоточен на цели, Станции сложнее было меня... «подключить».

Не подумайте, это не просто догадки. Станция сама мне всё объяснила.

Проснувшись в гулкой тишине, я выругался про себя последними словами. Вокруг была Станция. Знакомые фигуры, только на сей раз почти неотличимые от людей, рядами (как посевы) уходили в темноту. Их было здесь несколько сотен, может, тысяча. Я содрогнулся при мысли о том, что некоторое время все эти твари наблюдали, как я спокойно сплю всего в метре от них. Справившись с собой, я сбросил на пол большой рюкзак и начал действовать.

Вытащив четыре раздвижных штыря (старомодная противоугонка, которую вешают на руль автомобиля), двумя из них я заблокировал двери в открытом положении, пробежал в другой конец вагона и повторил операцию там. Сверху и снизу, сверху и снизу, враспор. Это не заняло много времени, ведь я тренировался. Поезд не тронется с открытыми дверями: не позволит автоматика. Установил трёхногий штатив и включил одолженную у друга камеру. Прикрепил к вертикальной стойке небольшую бобину-трещётку с приличным запасом нейлонового шнура, второй конец которого прицепил на пристёгнутый к поясу карабин. Кажется, чем-то подобным пользуются ныряльщики. От резкого рывка катушка заблокируется, не даст утащить меня... куда-либо. Натянув толстые резиновые перчатки до локтей, я сунул в карман электрошокер, единственное своё оружие, и встал напротив молчаливой толпы, глубоко и медленно дыша. Стараясь если и не побороть овладевающий мной ужас, то хотя бы остановить сотрясающую тело дрожь, больше походившую на судороги. «Что я делаю, господи, что я делаю?!». Клянусь, никогда в жизни я так не боялся. Я вытянул руку вперёд и сделал шаг.

Прежде чем я смог кого-то коснуться, толпа распалась и отступила вглубь, разойдясь в стороны с синхронностью механизма, образуя коридор к центру Станции. Мне показалось, что слаженное это действие не отличалось по своему принципу от движения ног многоножки. Фарфоровые лица остались повёрнуты ко мне, многократно, до безумия усиливая эффект зловещей долины. Ряды от пятого и дальше тонули в полумраке, но, готов поклясться, некоторые из них широко улыбались. Их глаза плясали в неистовых саккадах под опущенными веками.
Это явно было приглашением. Следующая секунда покажет, к чему именно: первому контакту или ужину. Пересилив себя, я, словно во сне, сделал шаг на платформу.

Ничего не произошло. Медленно разматывая верёвку, я брёл сквозь строй, сопровождаемый подразумевавшимися взглядами, которые ощущал всей кожей. Представьте себе, что за вами внимательно наблюдают статуи острова Пасхи. Тишина была почти полной. Тут и там раздавались перешёптывания, несколько раз донёсся приглушённый смех. Эхо моих шагов отражалось от сводов, проход неслышно зарастал телами за моей спиной. Оказавшись в самом центре, в узком круге, который освободили для меня слепые подвижные манекены, я оглянулся и едва не запаниковал, увидев, как сильно удалился от спасительного вагона: такого привычного, выделявшегося здесь своей банальностью. В окнах которого горел нормальный свет, не в пример здешнему. Напряжение нарастало, почти ощущаемое физически. Я беспомощно огляделся вокруг, не представляя, что делать дальше. И в этот момент бесчисленные глаза вокруг распахнулись. Скачущие зрачки замерли, сфокусировались на мне, а рты широко (слишком широко!) раскрылись. Сотни разинутых глоток издали оглушительный шум радиопомех, им вторил раздавшийся сверху стон и скрип станционных репродукторов. Многоголосый хор, родившийся из этого хаоса, постепенно сложился в слова.

— Тридцать шесть. Реактивация когнитивной подсистемы органического интерпретатора. Двадцать два. Подавление паразитных мотиваций подсистемы. Шестнадцать. Помехи в пределах допустимых значений. Десять. Инициирована подстройка к субъекту. Восемь. Калибровка сигнала. Пять. Устранение наводок. Три. Соединение установлено. Один. Ты слышишь? Ты слышишь?
— Заткнитесь! Тише, бога ради!! — зажимая руками уши и крича в ответ, я потерял равновесие и свалился в центре освещённого пульсирующим светом круга.

Громкость синхронного вопля снизилась прежде, чем я окончательно утратил слух, из полумеханического визга превратившись в церковную литанию. Теперь чёрные овалы ртов, не утруждая себя артикуляцией, издавали нараспев членораздельное бормотание, но смысл их слов всё ещё ускользал от меня. Ближайшее кольцо кошмарных существ, не сводя с меня глаз, принялось немного раскачиваться из стороны в сторону, их движение подхватили стоявшие сзади, и скоро я ощутил себя центром гипнотического танца.

— Интерпретатор готов к работе с субъектом. Обмен данными возможен, — пели они, покачиваясь. — Протокол: речь. Коммуникация путём вокализаций. Пропускная ширина канала ограничена возможностями реципиента к восприятию. Не волновая структура, углеродная основа, размерность три. Анализ завершён. Синхронизация вокабуляра завершена. Старт.

На последнем слове движение вокруг мгновенно прекратилось, на меня обрушилась тишина, нарушаемая только звоном в ушах. Так прошло несколько минут, а может и часов. Я едва смел дышать. Понял, что ноги затекли, и медленно поднялся, глубоко раскаиваясь в собственной безрассудной отваге, загнавшей меня сюда.

— Констатация отсутствия враждебных намерений, — серьёзным голосом произнесла маленькая девочка прямо за моей спиной. Я крутанулся на месте.
— Запрос на обмен информацией. — пробасил толстяк в рабочем комбинезоне уже из другого сектора круга. — Обозначь свой идентификатор, субъект.

* * *

Да, поздравьте меня. Ура. Думаю, я стал первым человеком, вошедшим в контакт с разумной нечеловеческой сущностью. Такое ведь происходит не каждый день, а? И как у всякого исключительного события, у Первого Контакта нашлись свои... издержки.

Мы оказались такими разными. Невозможно разными. Он назвал мне своё имя («идентификатор»), перебрав, похоже, весь мой небогатый словарный запас, которым был ограничен, в поисках подходящего термина. Его зовут Ио. Назови я его просто богом, не сильно погрешил бы против истины. Кстати, может я и заблуждаюсь в том, что стал первым, с кем заговорили существа его порядка. Просто раньше мы называли таких контактёров шаманами.

Не знаю даже, сколько времени мы проговорили, спотыкаясь буквально о каждый первый смысл в попытке передать его на тот конец провода, соединившего наши реальности. То, что наш разговор вообще стал возможен — настоящее чудо. Но время на Станции умеет выкидывать коленца. Поднявшись, наконец, на поверхность, вернувшись в наш мир, я почти не удивился, застав раннее утро всё того же злополучного дня.

Ио оказался кем-то вроде учёного в том непостижимом пространстве, где существует сам. Он обнаружил наше присутствие и счёл его любопытным (да, таким как он, оказывается, не чуждо любопытство). Опознал в нас до некоторой степени разумную, пусть, на его вкус, весьма своеобразную, форму жизни. Предпринял попытку установить контакт с наиболее восприимчивым её представителем, нашедшемся на предметном стёклышке его метафорического микроскопа. По чистой случайности подходящей особью оказался я. Увы, для нашего общения нашлись препятствия даже не технического, а принципиально-космологического свойства, несмотря на то, что сама концепция сознающего разума, если верить ему, носит универсальный характер.

Ио постарался описать сложность вставшей перед ним задачи методом аналогий. Собственно, большая часть нашего «общения» происходила путём подыскивания знакомых мне аналогий из доступной библиотеки образов. Так вот, вообразите, что вам вдруг захотелось поболтать с живущей в одномерном пространстве плесенью. Или с видом вирусов: кучкой способных к саморепликации молекул нуклеиновых кислот, которую и живой-то можно назвать только с очень большой натяжкой. Возникла проблема. Но Ио удалось её решить. Едва ли к этому существу применимы наши категории восприятия, но, клянусь, в какой-то момент мне показалось, что в тоне перебивающих друг друга голосов я слышу нотки самодовольства.

Всё, что я вижу вокруг, сообщил он, является научным оборудованием. Ио был неспособен напрямую «заглянуть» в наш плоский мир, как не могут наши учёные проникнуть на уровень кварков, и не имеет понятия, как именно выглядит Станция для меня. Но этого и не требуется. Проанализировав повторяющиеся структуры окружавшей меня обстановки, он вычислил наиболее частый паттерн и искусственно воссоздал по этим лекалам участок псевдопространства, который был неотличим (на его взгляд) от привычного для меня окружения. Воспроизводил его «с высокой точностью в рамках допустимой погрешности». Ведь субъект контакта должен чувствовать себя в безопасности, ха-ха.

Короче говоря, он разработал Станцию: интерфейс ввода-вывода, обеспечивающий трансляцию информации из одной реальности в другую, оптимизирующий поток данных для восприятия каждым из собеседников. И под конец поместил в него объект изучения — меня. Я сумел по достоинству оценить величие проделанный им работы. В конце концов, пользуясь его собственным сравнением, ему удалось понять, что думает и чего хочет подключенное к интерфейсу простейшее.

Но успех ждал его не сразу. Первая версия Станции оказалась недостаточно точной имитацией среды и спугнула «простейшее». Сделав выводы, он потратил дополнительные ресурсы на калибровку системы и повторил эксперимент. В этот раз субъект, как вы помните, проявил осторожную заинтересованность и почти отважился выйти на лабораторный стол. Но чего-то всё ещё не хватало. Ио перебирал и отбрасывал варианты, пока не набрёл на гениальное в своей простоте решение: ведь другие сходные со мной создания, роившиеся неподалёку, от природы наделены подходящим органическим интерфейсом для естественной коммуникации между особями! Так что он построил граф моих взаимодействий, выбрал другого субъекта, связь с которым (а следовательно, и уровень взаимопонимания) была максимальна, и включил его в состав своей системы в качестве компонента-интерпретатора. Эврика! Всё оказалось так просто. В нашем языке для этой технологии даже есть подходящий термин: «китайская комната». Пришлось повозиться, убрать излишнюю органику, сказал он, но в итоге цель была достигнута.

Думаю, уже в этот миг я всё понял. Дрогнувшим голосом я попросил Ио показать мне этот компонент системы, если это возможно. Тот лишь обрадовался моему интересу к его открытию: толпа образовала коридор, ведущий к ряду стоящих в углу помещения предметов, похожих на покрытые серой краской железные шкафы. Такие можно увидеть и в настоящем метро. Здесь они тоже, как выяснилось, скрывали в себе необходимое для работы Станции оборудование. На ватных ногах я прошёл к самому большому, в рост человека шкафу и потянул за дверцы. Оттуда излился, словно жидкость, уже знакомый мне мертвенный свет. Внутри, распростёртая на мерцающих тонких спицах, отчасти погружённая в гель, помещалась центральная нервная система человека, лишённая, как он и сказал, всей ненужной плоти. Как препарат в анатомическом музее, только это была не просто модель. Насквозь пронизанный сияющими нитями головной мозг переходил в ствол мозга спинного, опутанный чем-то, очень похожим на мицелий гриба-паразита. Ответвления периферических нервов оканчивались подобием коннекторов, утопленных в гнёздах того, что я назвал бы приборами или сенсорами, имей они менее тошнотворный вид.

Тщательно подбирая слова, я запросил прямой доступ к когнитивной подсистеме блока-интерпретатора, сказав, что это позволит повысить чистоту канала связи. Ио был заинтригован. Это оказалось так просто. Видимо, ему была неведома в том числе и концепция прямой лжи. Мицелий замерцал, сплетаясь паутиной исчезающе тонких волокон в новую, видимо, лучше отвечающую поставленной задаче конфигурацию. Некоторое время не происходило ничего. Затем из репродукторов, невидимых в темноте под потолком, раздался звук. Всхлип, переходящий в глухие, искажённые динамиками рыдания. И, наконец...

— Антон? — горестный, задыхающийся плач. — Антон, это ты? Где ты? Я ничего не вижу. Мне так страшно! Так больно! Господи, так больно. Оно заставляет меня переводить, снова и снова, без конца. — срывающийся голос Алины, моей бывшей девушки, отражался от каменных колонн, разносился над головами бесстрастной толпы. — Я не могу так больше! Пожалуйста, милый, убей меня! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! У-у-у-у-у-б-е-е-е...

Голос, что я некогда так любил, был поглощён каскадами ревербераций и закончился визгом петли обратной связи. Не в силах больше этого выносить, я опустил руку в карман и сжал рифлёный корпус электрошокера. Может быть, я смогу прекратить это, остановить её страдания!

Упала тишина.

Я не смог. Испугался того, что может сотворить со мной рассерженное, безумное, всемогущее божество. Когда звук неожиданно отключился, я отшатнулся от ящика, содержащего то немногое, что ещё осталось от моей Алины, и медленно опустился на колени. Шокер со стуком выпал из ослабевших пальцев на гранитные плиты пола. Прости меня, пожалуйста, прости! Но я не могу. Я не готов разделить твою судьбу, если Ио решит, что повреждённому компоненту требуется замена.

Затем я сбежал. Неся какой-то вздор, расталкивая недоумевающих кукол, я вбежал в вагон и несколькими ударами вышиб распорки из дверей. Те, словно того и ждали, сразу же сомкнулись, отрезая хор голосов, задающих какие-то вопросы. Я не слушал. Рыдал, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери. Поезд увозил меня в реальный мир.

* * *

Поднявшись на поверхность, шокированный увиденным и тонущий в океане стыда за своё малодушное бегство, я сразу поплёлся к ближайшему супермаркету, чтобы купить водки и напиться до беспамятства, а потом ещё раз, и ещё. Хуже всего, что, даже погибая от отчаяния, ненавидя себя, я всё же чувствовал безмерное облегчение оттого, что спасся сам. Как ни старался, я не в силах был подавить паскудное, животное ликование какой-то части внутри себя, о существовании которой даже не подозревал. Всё своё оборудование, включая чужую видеокамеру, я так и бросил в вагоне, только в ту минуту плевать я на это хотел.

Должно быть, выглядел я ужасно. Старушка у входа, перекладывавшая продукты в авоську, цыкнула себе под нос, а скучавший у окна охранник переглянулся с кассиршей и последовал за мной меж полок, без особого усердия делая вид, что вовсе не следит за подозрительным покупателем. Я долго тупил у полки с алкоголем, а когда наконец протянул руку, чтобы взять наугад одну из бутылок, почувствовал, как на плечо мне опустилась тяжёлая ладонь.

— Молодой человек, — сказал охранник, странно и невпопад дёргая небритой челюстью, — поговорите с ним.
— Что? — я приготовился было оправдываться, что ничего не крал, и растерялся от такого захода. Охранник сморщился, как от острого приступа зубной боли.
— Поговори с ним, Антон. — челюсть его отвисла, из уголка рта протянулась ниточка слюны.
— Он хочет с тобой поговорить — произнесла сзади кассирша, глупо хихикнув. Её остановившийся взгляд не был направлен никуда конкретно. Из соседних проходов, толкая перед собой тележки, приближались всё новые покупатели. Белый свет флуоресцентных ламп вдруг показался мне немного необычным, словно одну из них тайком заменили на кварцевую, пока я не смотрел.
— Он не отпустит нас, милый. У него так много времени. Бесконечно много. — теперь голос раздавался из динамиков на потолке, заглушая тихую музыку. Я, не разбирая дороги, медленно пятился к выходу. Алина, а это был её голос, больше не плакала: наоборот, казалась ужасно спокойной, такой рассудительной. Терпеливой. И это было ещё хуже, чем когда она просила её убить. — Он мучает меня, знаешь? Он не понимает, но это так. Ты можешь остановить это. Пожалуйста. Ему нужно просто поговорить с тобой, ведь он такой... лю-бо-пыт-ный.

Услышав, как обезумевший от страданий призрак моей бедной девушки произнёс последнее слово, я не выдержал, развернулся и помчался домой. Один раз оглянулся, чтобы увидеть, как плавится и комками сползает с торца здания фасад поддельного супермаркета, которого (теперь я это вспомнил) никогда там не было. Возможности интерфейса растут прямо на глазах. Что следующим окажется подделкой — маршрутка, в которую я сяду? Аудитория в институте? Кто из моих знакомых и друзей, поплыв лицом, вдруг заговорит голосом Алины?

Я не могу жить в таком мире. Совершенно к этому не готов.

* * *

И вот, мы здесь. Вернулись к тому, с чего начали. Я дома, сижу за своим ноутбуком, но так ли это на самом деле? Ведь, разобрав разум Алины на запчасти, он овладел искусством воссоздания привычной мне среды почти в совершенстве. Сейчас, вспоминая, я замечаю мелкие огрехи, что видел по пути домой. Карта метро в вагоне, обзавёдшаяся парой новых линий. Вывески магазинов, написанные на странном языке. Может, я так и не покинул Станцию. Может ли быть, что я всё ещё на ней? Ни в чём не могу больше верить своим глазам.

Оглядываясь, я вижу, как метаморфирует дверной проём, как коридор, ведущий в кухню, проседает прямо посередине, словно крыша теплицы, на которой скопилась вода. Что-то готово прорваться сюда. Это ты? Читаешь это, тварь? Жёлтый свет из кухни медленно сменяется оттенками ультрафиолета. Нет, тебе не поймать меня, как лабораторную мышь в своё хитроумное устройство, где я буду выдавать информацию и жать на педаль для получения еды. Тут двенадцатый этаж, я ещё могу успеть. Раз ты так достоверно имитируешь физику нашей реальности... Десять секунд уйдёт на то, чтобы открыть задвижку и распахнуть окно. Ты не успеешь ничего предпринять. Подавись, сука.

Алина, прости!

«Наследство». Анонс игры

Я начал работу над текстовым квестом под названием «Наследство» — простеньким интерактивным рассказом в жанре крипи. Если вы знакомы с явлением под названием «визуальные новеллы», то примерно представляете, о чём идёт речь. Первую демку можно будет увидеть где-нибудь к концу августа, я полагаю.

Всё это, разумеется, может закончиться ничем, как целые сонмы подобных проектов, однако при некоторой удаче и терпении результат может оказаться любопытным и стать интересным заделом на будущее.

Если вы хотите узнать о выходе демки, оставьте свой емэйл здесь. И пожелаем друг-другу удачи.

Если же вы композитор, художник или дизайнер, или хотели бы как-то иначе поучаствовать в создании игры, напишите мне на почту: вполне возможно, что ваша помощь окажется неоценимой.

Роман «Chainsaw» Чёрныйbequest.site

17 мая  

Нянечка

«Дорогая редакция»...

Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить.

Вот как оно попало ко мне.

В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек, включая водителя, которое выходило тиражом всего несколько тысяч плохо пропечатанных экземпляров. Я проработал там только год. Чем только не занимался, в частности в мои обязанности входил разбор почты.

Помню, там было скучно. Что передовицы об успехах вновь запущенного сахаросвекольного завода, что письма от местных старушек с народными рецептами от варикоза — все было до скрежета зубовного тоскливо и не соответствовало моим ожиданиям от репортерской работы. Но несколько случаев... выбивались из колеи, а хуже вот этого со мной не происходило ничего. Ниже — дословная (не считая небольшой корректуры) перепечатка одного из пришедших в редакцию писем. Того самого письма. Порядком потрепанный оригинал, написанный дрожащими печатными буквами и местами почти не читаемый, я храню в пухлой папке на антресолях. Раз в пару лет обязательно вспоминаю о нём, достаю и со странным чувством перечитываю, затем аккуратно убираю назад в пластиковый файл. В моей папке есть и пара вырезок из той самой газеты, набранных моей же рукой. Каждый раз я думаю одну и ту же мысль: «я мог быть внимательнее, я мог это остановить, я мог спасти», по кругу раз за разом. «Господи боже, я ведь мог это остановить».

Мог ли? Случилось то, что случилось. Я пишу это не для того, чтобы меня осудили, так что не трудитесь. Просто имейте в виду, что время от времени происходит и такое. Возможно, прямо сейчас, возможно, совсем рядом с вами.

Жарким и пыльным летом 1992 года я неаккуратно вскрыл очередной конверт из скопившейся за неделю тонкой пачки. В залитой солнечным светом редакции я был один, только мухи бились об оконные стекла с тоскливой неутомимостью, да гудел бесполезный вентилятор, размешивая лопастями духоту. Я наискосок пробежал глазами по спутанному пространному тексту, едва улавливая смыслы, затем сложил листы в порванный конверт и бросил его в тумбочку «разобрать позже, когда-нибудь», другой рукой уже потянувшись за следующим. В тумбочке письмо пролежало до осени, до дня, когда я выдернул ящик, отыскал его среди прочих и принялся перечитывать вновь и вновь, водя дрожащим пальцем по строчкам. Скорчившись на своем стуле. Очень внимательно. Сам того не желая, но запоминая наизусть.

Прочтите его вместе со мной.

* * *

Дорогая редакция, меня зовут Галина Николаевна, пишу вам из Грибановки. Раньше я была конструктором, работала в области, но так уж повернулось, что настиг меня инсульт, и даже, говорят врачи, не один. Так что пришлось, как выписали, вернуться в старый мамин дом здесь, в деревне. За кульманом работать я больше не могу, пишу-то вот еле-еле. Хорошо, добрые люди помогают кто чем: кто яиц утренних занесет, кто яблок на крыльце оставит. Сосед Саша часто круп да овощей приносит, а сама я и ходить без костыля не могу, даже до рынка. И ладно бы еще ходить, так ведь и с головой после больницы нехорошо стало: на линейку эту раздвижную смотрю, а что делать с ней — не понимаю, смех да и только. Вчера, например, гляжу на плитку на кухне, гляжу, и не помню что такое. Потом вспомнила — и смеюсь, ну, мол, совсем дурная стала. Не дай бог никому, конечно.
Но пишу я вам не за себя! Я уж приспособилась худо-бедно, соседи помогают, опять же, Людмила почтальонка газету вашу носит, Слава — крупы да макарон. Засвечу лампочку и читаю сижу, или радиоточку слушаю, много ли мне, старухе, надо. А вот ребеночка жалко — сил нет! У нас семья была большая, пять детей, я из старших, за всеми следила и не жаловалась. Нам с мужем покойным не повезло с детьми, не успели, а тут я подумала и предложила Славе со мной сынишку оставлять, как будто в детский сад. Он на работу уходит, на кого ж парня оставить еще, а мне все равно делать нечего, да и калитка у нас смежная — все удобства! Навязалась я им в нянечки, в общем. Мальчонку Костей зовут. Фамилию их не помню, да вы по адресу посмотрите. Я и не думала сперва, что у него дети есть, а он потом и рассказал, что у них авария была, сам он овдовел на месте, других родственников не осталось. И как будто мало, что Костя сиротой остался, так еще и пострадал в той аварии. Двое нас тут инвалидов, стало быть. Папка золото у него, но как помочь не знает, женский уход ребенку необходим. Когда Стас Костеньку привел, у меня аж слезы навернулись, уж такой он худенький, бледный, спотыкается, как олененок молодой. Замечательный мальчик, очень послушный, и весь в отца. Грустный только, не говорит совсем, кушает плохо. Чуть о маме стану спрашивать — сразу в слезы. Не удивительно, такая травма в его годы. Ну и ладно, и не надо, переболит со временем. Всякое бывает, а жить надо дальше! Мы вон войну пережили какую страшную, и ничего. Так я считаю и ему тоже говорю.

И повелось у нас: Стасик на работу — сына ко мне, а на ночь забирает, ну и продукты носит, как всегда. Гулять мы не ходим, куда там с нашими-то ногами, но время проводим весело. Папка кубиков купил цветных, игрушек. Я Косте книжки вслух читаю; он и сам умеет, но одним глазиком несподручно. Я ему и бабушка, и нянечка, и медсестра — повязочки меняю, капельницы; и так мы подружились, что по вечерам уходить от меня не хочет, цепляется и рыдает. Оно и понятно. Папка его (ну вот, опять забыла как звать) как заходит, все говорит про операцию. Операция мол Косте нужна, операция, а у нас таких не делают, нет соответствующих светил. Смотрит на сына, а в глазах такая боль и любовь! Вы не представляете. Костя все молчит, только к стенке перекатывается. Я к ним и сама привязалась уже как к родным, тоже бывает реву по ночам — угасает ведь мальчонка, никогда уж на велосипеде ему не кататься, с девочками не дружить, в кубики и в те не поиграешь, не ухватишь ведь толком. Я собственно потому и подумала, пока газету читала: чем черт не шутит, напишу вам в газету, вы Сережу расспросите, какая точно операция им нужна. Он знает, сам медик по образованию. Можно ведь передовицу дать, общественности рассказать, так мол и так, такое горе в семье, нужны столичные специалисты. Вдруг удача будет, и хотя бы одну ножку удастся спасти ребенку. Вам не трудно, а дело доброе на том свете зачтется.

Ну вот и все, пойду я Костика кормить, а то слышу, стучит. Вы уж простите старую, если непонятно написала, а лучше просто приезжайте и познакомимся, чаю все вместе попьем. Держаться — важно, конечно, но и мир не без добрых людей, человек не одинок. Когда собственных сил не хватает, нужно обращаться к людям, а не стесняться, так я считаю.

* * *

Нашли их случайно, через два месяца после отправки этого письма. Работница почтамта не достучалась до хозяйки и вошла в дом. Оказалось, у Галины Николаевны случился еще один инсульт, так что половина тела совсем отнялась, и встать на стук она не смогла. В задней комнате, превращенной в детскую, нашли в кровати мальчика лет шести в шоковом состоянии, позднее опознанного: пропавшего полгода назад ребенка, про которого тогда все решили, что он утонул, упав с понтона. От Кости к тому моменту оставалось очень мало, он весил килограмм 12. Органы зрения, слуха, язык и некоторые внутренние органы были удалены в результате, очевидно, целой серии хирургических операций, проводившихся на протяжении длительного времени. Также почти полностью отсутствовали конечности, на оставшихся культях были наметки, делящие их на сегменты — план предстоящих ампутаций, во множественном числе. Попытки наладить контакт остались безуспешными, Костя не реагировал, только издавал пустым горлом клекочущие звуки.
Сосед бесследно исчез, в подвале самовольно занятого им пустовавшего дома нашли саму операционную. Галина Николаевна путалась в показаниях ввиду общей спутанности сознания и ценных данных о личности психопата предоставить не смогла. Не вспомнила даже имя соседа. Она до самого конца не понимала, что происходит, предлагала всем выпить чаю и подождать прихода «отца ребенка». Обвинения ей не были предъявлены, женщину поместили под медицинскую опеку.

В тот день я был в доме (как представитель прессы, но больше как знакомый оперуполномоченного) и видел это. Существо. Костю. Долго решали вопрос с транспортировкой, я постоял в дверях и ушел. Закурил на крыльце. Мимо проносили пожилую женщину, своим перекошенным ртом она бормотала имя ребенка: беспокоилась как же он без нее.
В этот момент меня словно ударило током. Я побежал к машине, сказал гнать в редакцию. Нашел письмо. Остальное вы знаете.
Органы попросили ничего не печатать, но я бы и не стал. Вскоре я уволился и переехал в ЦФО, журналистикой больше не занимался. О судьбе ребенка мне ничего не известно.

Мог ли я остановить это? Мог ли помочь, если просто читал бы почту чуть внимательнее в тот исполненный горячего марева день? Заподозрил бы неладное? Догадался бы, что где-то маньяк-психопат и сумасшедшая старая дура держат и продолжают кромсать, калечить ребенка?

«Дорогая редакция» — начиналось письмо, как и сотни других. Я спрятал его. Увез с собой, уезжая, и вы первые, кому я рассказал о нем. Откуда мне было знать? Мы не отвечали за контроль оказания медицинских услуг, мы печатали передовицы про решения местного сельсовета и ремонт блядских оградок в парковой зоне райцентра. Да... Много, очень много оправданий я придумал для себя с тех пор.
Но мне не дает покоя то, что, судя по письму, в августе 1992 года у мальчика Кости еще оставался один глаз. И как минимум одна нога.

То, что забирает

Запись номер один! Мною и моим ассистентом (который сейчас говорит «от ассистента слышу», за что будет разжалован до лаборанта) была обнаружена некая таинственная и зловещая аномалия. Описание диспозиции. Я живу на двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, а прямо напротив, через дорогу с трамвайными путями, стоит 26-этажная свечка, откуда ведет наблюдения мой лаборант Денис. Сам иди в жопу. Расстояние между домами, если верить картам 2GIS, составляет 156 метров ровно.

Чуть в стороне от моего подъезда в трамвайные пути врезается еще одна пара рельс с трамвайного круга, и я не знаю, насколько это нормально, но трамваи почти каждый раз искрят, когда проезжают эту точку. А трамваев тут ходит много. Вспышки короткие и не особо яркие, но если смотреть не на трамваи, а на дома, то на доли секунды они отчетливо освещаются синим, даже те, что стоят подальше. Светится весь фасад.

Описание аномалии: ХЗ. Серьезно, хз, но она обладает некоторыми стабильными свойствами. Например, ее становится видно только после наступления сумерек, в свете электрических вспышек от трамваев. Выглядит это стремно.

* * *

Продолжаем описание аномалии. Ден сравнил ее с плотным облаком угольной пыли, которая не оседает. Снять на фотик со вспышкой не получилось, на видео с телефона не разглядишь, и невооруженным взглядом тоже ничего не видно. Представьте: вы смотрите на дом напротив, все вокруг коротко мигает синим как от микро-молнии или слабенького стробоскопа, и в этот момент становится видно, что вокруг крыши и верхних этажей колышется что-то типа темной полупрозрачной вуали без строгих очертаний. Не очень заметно, если не знать, что искать. Штука эта окутывает верхушку дома слоем толщиной метров в пять, при сильном ветре не рассеивается. То есть это не дым от бомжей, жгущих на крыше рубероид. Вообще-то, колышется вуаль или нет — неизвестно, так как искры слишком короткие. Но это совершенно точно не обман зрения, мы оба это видели с моего балкона и с земли.

Очевидный эксперимент — найти сварочный аппарат или другой способ длительное время поддерживать электрическую дугу. Боюсь только, батя не одобрит таких экспериментов.

* * *

Важно подгадать момент, когда уже достаточно темно, чтобы дома освещались разрядами, но небо еще светлое, чтобы на его фоне было заметно марево. Иногда (когда проезжают сцепленные два трамвая) вспышка получается двойной, так что да, аномалия колышется. Судя по всему, или по крайней мере движется. Точнее не сказать. Мы с Деном скинулись на бинокль. Тайком от отца рассматриваю это марево, пытаясь разобрать детали, но увеличение так себе. В окнах тоже пока ничего особо интересного, но я не теряю надежды, хехехе.

Ден пытается наблюдать со своего балкона, делая донесения по рации, но наблюдений почти никаких нет. Его окна выходят на меня, а основная часть этой штуки, похоже, собралась на дальней стороне здания. Оно по нему словно бы растеклось, но там почти нет освещения, так что даже с земли смотреть без толку.

Может, ей не нравится электричество? Или не нравится, когда её видно?

* * *

Батя спалил меня с биноклем и врезал, бинокль отобрал. Я не спорил, что искал в окнах голых баб. Во-первых, не отказался бы. Во-вторых... Самый сложный вопрос: как и кому об этом рассказать, чтобы не улететь следующей же каретой в Кащенко? Батя точно не вариант, родители Дена тоже. Есть ли в их доме достаточно поехавший жилец, чтобы нас выслушать? А смысл? Этой штуке может быть нормальное объяснение, мы все же не в Сталкере.

* * *

Эта хуйня увеличивается. Она выпускает «побеги» этой своей объемной темной мути. Побеги ползут по стыкам плит, образуют полипы неопределенной формы, те пухнут и захватывают этажи, уже полностью укутаны этажи с 26 до 18. Оно не газообразное, а материальное, только почти невидимо.

На что-то это похоже. На то, что дом кто-то медленно жрет. По словам Дена, в квартире и подъезде начало вонять мокрыми гнилыми тряпками и канализацией. Запах слышат все.

* * *

Теперь это похоже на тень гигантского насекомого, скрутившую дом. На ум приходит сколопендра, но из общего у них только запредельная омерзительность. А общего с насекомыми, вообще говоря, — только полная нечеловечность твари. Это тварь? Или стихия, или что? Я объясняю это так. Нет аналогов, нет точной формы для этого. Есть только эмоциональное восприятие, переживание от взгляда на мерцающую в синих вспышках структуру, облепившую огромное здание. Для описания этого переживания мозг предлагает те ассоциации, которыми владеет. Тоска. Мертвые зверьки в сухой траве. Неизбежность. Пыльная пустыня под палящими небесами. Отчаяние без надежд. Гниль и мусор на дне грязной ямы.

Мама.

* * *

Еще на ум приходят слова «психиатрия» и «галлюцинации», но я далек от того, чтобы не верить своим глазам. И да, я ведь не один. Денис паникует и готов поговорить с предками. Цель — убедить временно съехать. Он сам понимает, что затея пустая, но оно выползло из-за дома и более не выглядит безопасным. Выглядит омерзительным... и очень тоскливым, как абсолютно неотвратимый конец чему-то живому. Так выглядела мама в последние дни в больнице. Если бы смерть, в ее абстрактном понимании, воплотилась, она выглядела бы не как мрачный жнец, а именно вот так. Олицетворенная Энтропия.

Мне больше не хочется встречаться с Денисом и даже здороваться с ним. Вдруг это каким-то образом заразно. Рукопожатие оставляет неприятное липкое ощущение на пальцах. Он как бы уже не отсюда. Не знаю, что это должно означать. Вечерами выходить на балкон я перестал. Я не хочу больше смотреть. Когда я смотрю на это, мне хочется плакать.


Заметки выше я написал на листах из блочной тетради (есть у меня привычка писать от руки). Стопку листов — я перенес сюда не все заметки, остальные там такие же, но местами много личного — я нашел на той неделе в ящике стола, пока искал сменные стержни для карандаша. Я не помню, как клал их туда, и не помню, как писал.

Я очень испугался. Был в ужасе: мой почерк, мои листы, моя самая настоящая шизофрения. Возможно, на почве смерти матери в прошлом году, хотя я и думал, что пережил все причитающееся. Мать все чаще и чаще появлялась в заметках ближе к их концу, а еще там были следы воды на бумаге, напоминающие слезы. Я недавно видел фильм про Джона Нэша, безумного математика, и отчаянно не хотелось стать таким.

Отец помнит, как отобрал бинокль и дал мне по шее, но никакого Дениса. Что еще хуже, Дениса не помню я. Такого одноклассника у меня нет, да я и не знаю точно, был ли он моим одноклассником согласно написанному бреду. Я не смог его даже описать, потому что вся информация, которая у меня есть о нем — вот эти записки. И если этого недостаточно, то напротив нашего дома, напротив моего балкона, через дорогу, ничего нет. И не было никогда 26-этажного дома, а есть только пустырь, где местные, включая батю, паркуют на ночь машины, а за пустырем начинается длинный... бульвар, наверное, узкий парк с дорожками. С моего балкона видно весьма далеко, красивые закаты, и никакого дома, где жил бы мой воображаемый друг и одноклассник Денис. Но листы, которые я держу, написаны моей рукой.

Выходя на балкон вечерами (а трамваи действительно ходят тут допоздна, никогда не обращал особого внимания), я ждал синих вспышек и смотрел по сторонам, ложась животом на подоконник. Ни намека. Ни аномалии. Ровным счетом ни черта; и целые страшные сутки я провел в комнате, сидя на кровати, сжимая виски до боли и темноты в глазах. Готовясь подойти к папе со словами «кажется, я сошел с ума» и протянув мятые листы.

И вот почему я этого не сделал.

Первое. Отмеряя на картах 156 метров от своего дома, я случайно протянул отрезок сильно дальше, чем нужно. Он ни во что не уперся. Я проверил все картографические сервисы, но везде... Скажем так, мы живем на юго-западе города, не очень-то далеко от центра. Тут повсюду плотная застройка, но сквозь весь город на север от нашего дома пролегает то, что вернее всего можно назвать просекой. Парки, пустыри: никаких построек крупнее гаража на всем протяжении двадцати километров, а возможно и больше. Прямая как стрела линия без домов может уходить далеко на север, если у вас достаточно воображения, чтобы это представить. Очень далеко. Скажем, за полярный круг? Я намерен проверить. Может, получится вычислить скорость передвижения этой твари. Может, удастся убедить отца.

Второе. Перечитывая листы, наткнулся на упоминание о рации. У меня никогда не было рации, но если предположить, что у меня есть живущий неподалеку хороший друг, я бы почку отдал за рацию, чтобы всегда быть на связи. Рация нашлась в том же ящике стола, засунутая чуть глубже. Дешевый одноканальный уоки-токи, пластиковая игрушка, но на расстоянии в 156 метров должна работать безупречно. Если предположить.

Сегодня, когда стемнело, я включил рацию, сел на балконе и начал слушать эфир. Ждать долго не пришлось. Эти звуки, они слышны только когда трамвай проезжает стрелку, и место контакта с проводами искрит. Короткие обрывки звуков, никаких отдельных слов или слогов; я решил было, что не смогу их идентифицировать, когда до меня дошло: это человеческий плач. Всхлипы, тихий плач, но не рыдания, нет. Так звучит только бесконечно скорбящий человек, где бы он ни находился сейчас. Абсолютное горе. Отчаяние без надежд. Слезы навернулись и на мои глаза, сердце сдавила показавшаяся странно знакомой глухая боль. Вспомнилась мама. Руки мои опустились, рация выкатилась на ковер.
Прости меня, Денис.

А еще в квартире стало неприятно пахнуть, словно давно засорившейся раковиной.

Кошмар порождённый

Когда я был ребенком... Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию... А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно.

Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать. Предложение не гасить свет на ночь кончалось истерикой и мокрыми пижамными штанами. Я должен был спать в темноте, ибо такова была природа моего детского страха. Моего Буки.
Потому что мой Бука шел на свет.
Ну, по крайней мере так я в то время думал. Свет мог привлечь его, помочь ему найти меня среди других. Найти, чтобы, вероятно, сожрать.

* * *

Знаете, как воняет птичье дерьмо? Очень едкий запах, кислый, шибает в нос. Если вам доводилось в деревне в жаркий день зайти в курятник — вы знаете о чем я. Ни с чем его не спутаешь.
Нет, сам я в детстве не жил в деревне, только здесь, в трёхкомнатной квартире на окраине райцентра, с родителями и, иногда, братом. Маленький городок, серые панельки — не о чем и говорить. Как только мне исполнилось семнадцать, я покинул отчий дом, и никогда не приезжал даже погостить на праздники. Потом, много лет спустя, я почти заставил себя поехать на похороны матери, и даже купил билет, запаковал вещи. Даже сел в междугородний автобус, прижал пылающий лоб к прохладному стеклу. Но не смог. Глядя на уплывающий назад козырёк автовокзала, я ощутил такой приступ дурноты, что не смог оставаться в салоне. Ужасная вонь птичьего помёта душила меня, пока я ломился в дверь, сопровождаемый недоумёнными взглядами пассажиров, и кричал водителю немедленно её открыть. Этот запах, такой реальный, оглушал каждый раз при одной только мысли о возвращении в родной город. Некоторые детские страхи очень живучи.

И, тем не менее, теперь я здесь. Отца давно нет в живых, я успел жениться и развестись, а мои собственные виски поседели, но всё же я здесь. Я вернулся.

* * *

Когда я был ребенком, я часто боялся. Разных вещей, меня сложно назвать храбрецом. Но был один особенный страх, похожий на тянущую боль в сведённой мышце, подспудный ужас, продолжающийся годами. Много-много лет я жил рядом с этим ужасом, научился так жить, приспособился к нему. Ты гуляешь с друзьями, ты веселишься и переживаешь над своими проблемами, ходишь в детский сад, ходишь в школу, прислушиваешься к ругани родителей за стеной, любишь девочку, больше не любишь девочку, впервые пробуешь водку в полузнакомой компании и, захмелев, травишь скабрезные истории... Но позади тебя, на периферии зрения, всегда есть тьма, о которой не забыть до конца, которой нельзя поделиться с другими и к которой тебе придётся вернуться, когда сумерки накроют город. Так я это чувствовал.
Острый страх — он как ночной кошмар, привязан к ситуации, привязан к моменту. Он проходит, оставляя тебя с облегчением и пустотой. Иногда на это требуется много времени, но он проходит всё равно. А мой страх постоянно был у меня перед глазами. На мой ужас выходили мои окна. Пришлось научиться с этим справляться.

Наши окна... Они выходили на большой пустырь, где не было ничего, кроме пары куч строительного мусора, скрывающей его сорной травы и старой заброшенной голубятни. Отделенный от нашего и соседнего домов только разбитой однополосной бетонной дорогой, этот пустырь не привлекал никого. Там ничего так и не построили, город в какой-то момент перестал расти, всего и осталось, что серо-зеленая, пыльная трава, битые кирпичи и бутылки. Даже дворовые мальчишки ходили плавить свинец и выяснять свои отношения в другое место, подальше от окон, через которые их могли увидеть родители или просто любопытные до всего старухи.
С двух сторон пустырь ограничен домами, а слева — забором автобазы и гаражами. За пустырём начинается объездная трасса, за трассой же — линия тянущихся вдоль земли толстых труб в грязной, висящей кусками стекловате, и уходящие к горизонту безжизненные поля. Сколько себя помню, на пустыре ничего не было, и не за что было зацепиться взгляду ребенка, до боли и заноз сжавшего пальцами крашеный подоконник, глядящего с открытым ртом из окна своей комнаты на первом этаже. Ничего. Кроме голубятни.

* * *

Когда мне было шесть лет, брат закончил школу и поступил в радиотехнический институт в областном центре, куда по работе каждую неделю уезжал и отец. С тех пор мы мало общались. Я скучал по брату и даже любил его, хотя у него редко находилось для меня время. Он казался мне таким взрослым и крутым. Я любил его даже несмотря на то, что это именно он превратил меня, сам того не желая, в дёрганого неврастеника.
Однажды вечером, когда родителей не было дома по случаю какого-то торжества у друзей семьи, брата утомили мои капризы, нежелание надевать пижаму и идти в постель. Тяжело вздохнув, он подвёл меня к окну и показал на чёрный силуэт необитаемой голубятни, до которой не добивал оранжевый свет стоявших вдоль дороги фонарных столбов. По его словам, неуклюжая и ржавая железная будка, стоявшая на столбах, необитаемой вовсе не была. В ней жил маньяк, безумный психопат, тот самый, из-за которого жители города сколотили дружину и вот уже два месяца патрулируют улицы после наступления темноты. Этот псих, говорил мне брат, по вечерам тихонько открывает дверь голубятни и вглядывается в окна домов через дорогу в поисках новой жертвы. И если кто-то в этот час не спит, если в каком-то окне будет гореть свет — он может захотеть подобраться поближе. А ведь никто не знает, что случается с теми, к кому он приходит; несомненно, что-то ужасное, такое, что даже смерть была бы для них благом.

Последнее — что даже смерть была бы благом — и подкосило крайне впечатлительного ребёнка, которым я был. В ту ночь я почти не спал, как и в несколько последующих. Многие из последующих. Лежал в темноте, время от времени подкрадываясь к окну и вглядываясь во мрак, где у всех на виду затаилось в железном ящике зло, лишённое очертаний. Бог весть сколько раз я устраивал истерики, умоляя маму установить на окна стальные решётки. Образ маньяка, конечно, со временем померк для меня, утратил антропоморфность. Да и, не будучи таким уж дураком, я довольно быстро раскусил мотивы братца. Но к тому времени уже было поздно, я уже присмотрелся к этой невзрачной будке. Поздно, ибо, клянусь, после захода солнца узкая дверца в стене голубятни действительно иногда открывалась сама по себе.

* * *

Люди в городе в самом деле время от времени пропадали, и в этом, пожалуй, нет ничего необычного. В России постоянно исчезает огромное — сотни каждый день — количество людей, без предупреждения, без повода и следа. Просто пропадают в никуда. Иных находят, часто даже живыми. А некоторых — нет. В тот месяц, когда я познакомился со своим пожизненным страхом, в нашем районе пропали мать с маленькой дочерью, возвращавшиеся вечером домой из группы продлённого дня, а следом и ещё одна женщина. Последний раз ее видели заходящей в подъезд, но до квартиры она так и не дошла. Да, грешили на маньяка, устраивали патрули и поисковые партии, но долго общественный интерес не продержался.

Однако у меня, вы понимаете, была особая мотивация, и все десять школьных лет я отслеживал сообщения о пропавших без вести людях. И животных. В нашем районе очень часто пропадали домашние питомцы. У меня до сих пор хранятся общие тетради с записями, распечатками и газетными вырезками, а также кипа объявлений, снятых со столбов: пропал Барсик, потерялся Рекс, приметы...
Наш город, как чёрная дыра, откровенно портил статистику всему региону. Местных «потеряшек» стабильно не находили. Менялись только плохо напечатанные лица на стенде возле отделения милиции. Наслоения многих потрёпанных дождями и ветром листов, на которые мало кто обращает внимание. Разыскивается, разыскивается, разыскивается... Вышел из дома и не вернулся, был одет...
Да, время от времени кто-нибудь пропадает, чтобы никогда не найтись. Сколько же всего их было? Чьи-то сыновья, отцы, матери. Я считаю, как минимум один-два человека каждый месяц, на протяжении десяти лет. Думаю, последним, что видели все эти люди, каждый из них, был распахнутый бездонный зев маленькой дверцы, ведущей в черноту.

* * *

Я вёл также журнал наблюдений. Хранил его за батареей, втайне от родных. Всё, касающееся голубятни, тщательно задокументировано на пожелтевших листах в клетку. Это успокаивало, дарило иллюзию контроля над ситуацией. Я поставил себе целью не стать очередной единицей в статистике.
Найди кто-то мой журнал, и встречи с психиатрами было бы не избежать. Я не обманывал себя на этот счёт.
Выглядело это примерно так:

Двадцатое апреля, шесть часов утра. Сегодня тварь выходила на охоту, третий раз за месяц. Чёртова бездонная глотка. Дверь была открыта всю ночь. Увидеть опять не удалось, уснул в районе четырёх часов. Сейчас дверь закрыта.
Первое июня, десять часов вечера. Ещё один фонарь разбит. Обнаружил во время ежедневного обхода. Разбит, не перегорел, как и все до него. Осталось два работающих фонаря, затем оно сможет подойти прямо к дому в темноте.
Пятое августа, пятнадцать часов. Дядя Петя, поставивший возле забора столик и скамейку, не появлялся с начала лета. Сосед по гаражу его также давно не видел. Вчера за столиком сидели незнакомые мужики. Придется сломать, пусть уходят.
Одиннадцатое января, десять часов утра. За последние две недели дверца хлопала трижды. Пьяные — лёгкая добыча. Но не из местных алкашей: их либо не осталось, либо пьют не здесь. Интуиция?
P.S. А бомжи пропали уже давно.
Пятнадцатое января, тринадцать часов. Вернулся с разведки. Тварь должна быть сыта. Знакомый гул, похожий на трансформатор, и птичья вонь. Никаких голубей нет и близко, как всегда. На одном из столбов — свежая надпись маркером: «Игорё». Не дописана. Подобрал маркер.
Четвёртое марта, два часа ночи. Снова уснул на посту. Проснулся от ужасного собачьего лая за окном и звука захлопнувшейся железной двери. Кажется, собаке было очень больно, но лай быстро удалился и пропал. Не прервался, а как бы затих вдали.
Восемнадцатое мая, двадцать часов. Молодая женщина с коляской третий вечер подряд гуляет по дороге туда и обратно. Хотел подняться на крышу и кидать с неё камни, чтобы перестала. Но испугался. Не что поймают, а... лучше она, чем я или мама.
Двадцать второе мая, шестнадцать часов. Во время обхода нашел коляску в кювете у трассы. Грязная, колесо сломано. Та самая. Пустая. Что если заплатить кому-нибудь, чтобы заварили дверь?
Четырнадцатое октября, семь утра. Договорился с Андреем, показал видеокамеру. Идея передачи о страшных местах города ему понравилась. Сегодня идём сперва в заброшенный корпус больницы, затем в голубятню. Сказал ему, что она странно гудит. Я буду снимать с дороги, а Андрей войдёт внутрь. Господи, как страшно.
Четырнадцатое октября, полночь. Дверь открыть не удалось, Андрей работал ломиком десять минут. Потом он уронил фомку, неловко повернулся и почти упал с лесенки. Вернулся на дорогу, очень странно посмотрел на меня и ушёл, не произнеся ни слова. В десять вечера его мать сказала по телефону, что он ещё гуляет. Я только закончил пересматривать запись, на ней ничего не видно. Но мне кажется, что, когда он уже уходил, дверь слегка приоткрылась. Я не стал забирать фомку.
Семнадцатое октября. Андрей пропал.

* * *

Вот такой у меня был журнал. Единственное подобие дневника, которое я когда-либо вёл. День за днём и ночь за ночью продолжался этот ад (косвенное представление о котором вы, надеюсь, получили), пока я не сбежал из города сразу после выпускного. Но до этого я всё же попал в голубятню. За день до отъезда я получил шанс заглянуть в ящик Пандоры, что сделало бегство неизбежным.
Отчасти поэтому сейчас я здесь, на кухне своей старой квартиры, которую у меня так и не поднялась рука продать, пока ещё была возможность. Клеёнчатая мамина скатерть липнет к локтям, пока я пишу этот текст.

Я нахожусь здесь потому, что некоторые истории нужно заканчивать. А эта история закончится лишь тогда, когда я перешагну порог голубятни и закрою за собой дверь.

Я вижу её отсюда, когда поднимаю взгляд над страницей. Я чувствую многократно усилившиеся гудение и вибрацию, как от трансформатора в грозу, исходящие от неё. Похоже на дрожь нетерпения. Средоточие моих кошмаров, по злой иронии ставшее ловушкой для тысяч невинных людей. В это время года темнеет быстро, и скоро мне останется наблюдать только до боли знакомый силуэт на фоне звёздного неба. И глубина пропасти над нами будет вполне сравнима с тем, что ждёт меня там, внутри. Бездонная разверстая пасть ужаса, что ведёт не к иным далёким мирам, но внутрь меня самого, и внутрь тебя, мой читатель, внутрь любого из хрупких самонадеянных созданий, столь мало знающих о себе самих. В наиболее отвратительные глубины, которых не достигает даже эхо человеческого. Туда, куда единожды был проложен путь.

Насколько сильным должен быть страх, чтобы предмет, на котором он сфокусирован, претерпел отвратительную трансмутацию, превратившись в нечто иное? Сколько детского ужаса и наивной веры в зло нужно вложить в обычную старую ржавую будку, чтобы со временем обратить её в гнойную пульпу на теле нашего мира, в гангренозный незаживающий прокол ткани реальности, открыв доступ хищным бесформенным теням, что таятся на самом дне всеобщего бессознательного?

Я сам породил это зло, непостижимым образом заставив привычные законы бытия отступить перед силой напряжённого ожидания, и только я могу попробовать его искупить. Запечатать прореху, обратить страшный сон вспять, не дать ему распространиться ещё больше. Я знаю это с того самого дня. До сих пор мне недоставало мужества, но сейчас я готов.

За стенами моей квартиры царит полная тишина, и, когда я выйду на пустырь, ни одно окно соседних домов не осветит мне путь. Заброшенная и разграбленная школа, поваленные заборы, пустые остовы домов, покинутые строения сопровождали меня на пути сюда от автовокзала. Так много лет минуло с тех пор, как я спасся бегством. Наполовину опустевший, пришедший в упадок посёлок с разбитыми дорогами, разбитыми витринами магазинов, погасшим освещением и странным запахом в застывшем воздухе. Медленно распространяющаяся язва, где отравлено само время, а тлен оседает на губах при каждом вдохе. Граница была нарушена. Здесь ещё живут люди, конечно живут... Всегда есть те, кому некуда уезжать. Те, кто не может позволить себе бросить всё и отправиться туда, где хотя бы поют по утрам птицы, не так удушлив воздух, а сны не столь мучительны и тревожны. Какими экономическими причинами объясняют они себе происходящее? Или они слишком раздавлены соседством, на которое я однажды их обрёк, чтобы задаваться вопросами? Как бы то ни было, я нахожусь в эпицентре, вокруг нет никого, и, когда последний луч солнца скользнет по пыльным окнам девятых этажей, похоронным набатом прогремит распахнувшаяся дверь того, что некогда было обычной голубятней среди заросшего пустыря.

Тогда я поставлю точку, положу сверху свои старые тетради и выйду во двор. Пройду сквозь траву, подымусь по пяти ступеням и войду в свой личный храм безумия, тем самым завершая круг. Этим я надеюсь восстановить нарушенную мембрану, вернуть нормальный ход вещей, если ещё не слишком поздно. Это всё, что я могу.

В ту ночь, много лет назад, следуя минутному отчаянному порыву, будучи молод, пьян и храбр до изумления, я распахнул эту дверь. И дверь поддалась. Закрыв рукавом лицо от ударившей в нос вони, той самой вони птичьего помёта, я шагнул вперёд... и был вознаграждён пониманием. Природа этого места оказалась до обидного проста и очевидна: безмысленная алчная дыра, не больше и не меньше того. Поющий колодец, которого не могло, не должно было быть, распахнулся у меня под ногами, прямо в стальном полу проклятой голубятни, такой бесконечно жуткий, но притом и манящий, с уходящей вглубь цепочкой скоб. Так воспринимал это мой измученный мозг, ведь надо же было хоть как-то воспринимать увиденное. Не было никогда никакого Буки, выходящего ночами на охоту. Все эти несчастные шли сами, стоило только позвать тем древним языком, что был понятен, вероятно, ещё рептилиям. Что есть реальность — всего лишь способ восприятия. Что есть наш разум, как не хрупкая ладья на штормовых волнах всемогущего и слепого океана? А сам мир — набор условностей, которые мы, люди, негласно договорились разделять. Но иногда этот баланс нарушается... На поверхности появляется воронка, по мере насыщения и роста захватывающая всё новые и новые души. И люди шли. Бросали свои дела и заботы, поднимались по ступеням, а затем спускались, растворяясь, во впервые открывшуюся им пропасть; не в силах противостоять, перехватывая скобу за скобой, вступая в самые потаённые свои кошмары, пока их беспомощный разум вопил, бился и трепетал, запертый в дальнем углу мозга, обречённый стать свидетелем всему, чего человечество когда-либо боялось. Та же судьба, но во сто крат худшая, ждёт и меня.

Дверь открыта. Мне пора взглянуть в лицо бездне. Прощайте.

Пожалуйста, пусть он умрёт

Привет.

Я стал абсолютно случайным свидетелем совершенно ублюдочной истории. И я должен всем рассказать. Я тоже живой человек, и мне страшно. Я не могу нормально спать уже неделю. Я не буду добавлять ничего от себя сверх необходимого для понимания сути события, и не собираюсь ничего уточнять. Я замазал некоторые вещи, конкретные ориентиры, такие, как адрес дома. Это и так больше того, что я мог себе позволить. Те, кто всерьез заинтересуются, легко найдут все данные сами. Сперва я не собирался разевать пасть вообще, но это всё очень, очень ненормально и неправильно. Может, кто-то посильнее меня возьмется за поиски правды о причинах случившегося, а мне надо просто очистить свою совесть перед парнем по имени Андрей.

Мне кажется, что Андрей все еще жив. И это самое страшное. Я ото всей души желаю ему смерти.

∗ ∗ ∗

Первая часть истории — это последние записи из блога в ЖЖ. Блог велся много лет, я выбрал только значимые посты. Этот блог я нагуглил примерно за полчаса, когда сел искать информацию об Андрее.

Вторая часть — карандашные записи на обоях. Я привожу их не целиком, только выдержки, чтобы судьба парня стала вам понятна. К тому же там слишком много личного, а на то, чтобы перепечатать все записи, ушла бы не одна неделя.


Часть I. Блог.

Запись от 08:22 25.10.████
Офигеть, наш дом расселяют, весь целиком. Вчера весь дом под вечер здорово так тряхнуло, качалась люстра в зале и звенели тарелки в сушилках, но ничего не разбилось. Вроде слабого землетрясения, хотя было похоже больше на пять секунд сильной вибрации всех стен, а не на толчки. Подскажите-ка, когда в Москве в последний раз фиксировали землетрясение? Полагаю, никогда. При землетрясении должны быть отдельные толчки?
Я не успел про это написать, а сегодня с утра какие-то административные тетки в сопровождении ментов бродят по квартирам с подписными листами. Запретил матери подписывать что угодно. Сейчас надо ехать на работу, во дворе кипиш, и кто-то говорит в мегафон. Посмотрю по пути, потом отчитаюсь.
Запись от 14:41 25.10.████
Вообще непонятно, что происходит. Когда шел к остановке, уже подвозили лысых солдатиков в крытых грузовиках. Толстый мент перекрикивал бузящих людей в свой матюгальник и говорил, что по результатам исследований наш и соседний дома, то есть почти весь двор, признаны ядовитыми. Типа при строительстве чего-то намешали в бетон, дома были экспериментальными, а теперь выяснилось, что стены выделяют яд, и МЫ ВСЕ УМРИОМ. В муках. Если срочно не эвакуируемся. Жители крыли мента болтами и требовали объяснений. Ещё мент утверждал, что про землетрясение ничего не знает, у него, мол, инструкции.

UPD: Звонил матери, солдаты строят временный лагерь из бытовок на территории почтового ящика, никто толком ничего не объясняет, толкуют про вредные материалы и что нужно срочно съезжать. В соседних домах вроде землетрясения не замечено (дико «довольные» происходящим жильцы сказали). Постараюсь сегодня раньше уйти с работы.
Запись от 00:10 27.10.████
Отвечаю на вопросы в комментах. Мой адрес: ███████ ████████ 3к2, я тут с детства живу (сейчас с матерью). У нас две длинные девятиэтажки и панелька стоят буквой П (мой дом — правая ножка), расселяют обе высотки. Кипиш продолжается в вялотекущем режиме, во дворе ходят люди с фонарями, и кучкуются жители. Днем приезжали пиджаки из администрации или управы, не уточнил. Что-то втирали и уговаривали для нашего же блага не спорить. Говорят, предоставят новое равноценное жилье в этом же районе. Солдаты оккупировали ящик, интересно, будут силком выселять? Подгребайте кому интересно.
Запись от 13:15 27.10.████
Докладываю обстановку. Телевизионщиков не видно. Кто-то уже начал съезжать, поверив в яд в стенах. Оказывается, в двух наших домах живет просто дофига людей. Мать сомневается, скооперировались с соседками. Держу с ней связь, как с полевым агентом. Я лично не знаю, что и думать, со здоровьем никаких особых проблем никогда не имел, хотя и вырос тут. А тут такая срочность, прям вот приказ сейчас же всем в панике бежать.
Дома собираются сносить, кстати. Уже ставят вокруг заборчики, огораживают весь двор: кое-где жители заборы уронили. Говорят, кому-то уже предлагали варианты для расселения на выбор, вроде даже метраж увеличивают за неудобства. Администрация трясет документами и напирает на то, что это все за ради нас и глупо жаловаться.

UPD: Почтовый ящик — это так мать и все местные называют корпус совкового еще НИИ, который у нас стоит в углу двора. Честно говоря, не знаю, почему именно ящик. Институт совсем маленький одноэтажный, по слухам есть этажи под землей, стоит за забором, но его весь из окон подъезда хорошо видно. Я даже не знаю, работает он или нет — мы пацанами лазили туда через подкоп, а сторож гонял. Сейчас там грузовики и бытовки вояк. Вояки вроде не быкуют на местных.

UPD2: Нет, про землетрясение офиц.лица ничего не говорят, зато среди жителей ходит упорный слух, будто метростроевцы что-то рукожопо прямо под нами взорвали (там вроде как техническую ветку строят), и теперь дома могут в любой момент рухнуть, ибо подземные пустоты и грунтовые воды; а вредное вещество — это такое прикрытие в пользу бедных. Пройду вечером под окнами, поищу трещины в стенах. Трясло всё-таки знатно.
Запись от 15:43 29.10.████
Мать все же решила съезжать, видимо, все серьезно, что бы там ни было. Говорит, предлагают хороший вариант в доме прямо через дорогу. Ну ок. Считай, новая двушка на халяву, если не обманут; только вещи и мебель геморрно перевозить будет, чувствую. Кстати о силе внушения и индуцированных психозах: люди жалуются теперь на плохое самочувствие, бессонницу и тошноту. Ну еще бы, так накрутить обывателей. «Дайте мне радиоточку, и я переверну мир».

Сосед, местный шизик, условно назовем его дядя Петя (потому что я хз как его зовут, просто пару раз мелочь выделял на опохмел), всем рассказывает, что мы стали жертвами секретного эксперимента. Мол, в-говне-мочёные из ящика что-то начудили, а нам теперь расхлёбывай. Дядьпетя утверждает, что служил в КГБ, и ему виднее. Делает таинственные глаза и божится всякого рассказать, под коим предлогом клянчит денег.

UPD: Телевизионщики проснулись, наконец. Ходят, берут интервью у жителей и горадминистрации. А еще строительная техника стягивается, и начали рубить деревья. Вот это очень жалко, у нас очень зеленый двор всегда был. С фига ли они так торопятся? Очко в пользу версии дяди Пети?
Запись от 08:03 02.11.████
Кончаем паковать шмотки. Вы когда-нибудь задумывались, сколько у вас вещей? Это звиздец, и, главное, чего ни коснись — все нужное. Человеку свойственно обрастать хламом.

Ходил смотреть новую квартиру: ну что, вроде нормально. Планировка похожая, только девятый этаж вместо восьмого. Ремонт даже есть, вот только страшноуродливые обои на кухне (моющиеся, в баклажан) придется переклеивать. Ключи под роспись отдали, нотариус, все дела. Я-то до последнего опасался найопки со стороны любимого гос-ва. Наш дворик стремительно пустеет. Я излишней ностальгией не страдаю, но все же как-то грустно.

Зато у меня будут места в первом ряду на шоу «взрыв тысячелетия». Они ж не собираются вручную дома разбирать?
Запись от 21:55 05.11.████
Господа, вы любите всякую мистику? У меня тут для вас таинственная загадка и загадочная таинственность. Окна нашей новой квартиры, я уже говорил, выходят аккурат на старый дом, и мне наши бывшие окна прекрасно видно. Так вот, по вечерам весь дом — темный, свет даже в подъездах не горит. Зато свет горит... в моей бывшей комнате! Явно электрический. Мы, когда съезжали, лампочки по-жидовски не выкручивали, но я железно помню, как, выходя из осиротевшей комнаты, щелкнул выключателем. А теперь там по ночам горит неяркий желтый свет. И вообще, разве не должны были отключить уже от всех коммуникаций? Что думаете?
Запись от 11:12 06.11.████
Касательно бомжей и прочих предположений из комментов: сильно сомнительно. Оказывается, когда дом готовят к сносу, двери всех подъездов тупо намертво заваривают. Сам видел, прямо сверху донизу заварена дверь, такая-то безысходность. Окна нижних двух этажей строители выбили и закрыли наглухо листами жести, посадили их на болты. Кошачьи лазы в подвал — и те перекрыты. Может, кстати, свет горит и днем, просто при солнце не разглядеть. Дата сноса назначена — на выходных, 11 числа в 11:30. Инструкции по всему кварталу расклеены: будут три предупреждающие сирены, а потом БА-БАХ. Взрывают по очереди, наш дом первый в расстрельном списке.
Запись от 21:05 08.11.████
Ну все, друзья, я решился. Спать спокойно не смогу, если не узнаю, что там за свет такой в моем окне. Жути нагоняет немножко, ага.

Выяснилось, что есть такие специальные люди, которые охотятся за недавно расселенными домами и лазают туда за «хабаром». Нас в такой спешке выселили, что хабара должно быть до задницы. Хотя кому весь этот хлам нужен — ума не приложу. Мне кажется, бравые сталкеры делают это просто из любопытства и шила в заднице. Действительно ведь интересно: заброшенный многоквартирный дом, исследуй — не хочу, главное внутрь пролезть.

Рассказал им детали: как запечатан, как охраняется, где лучше подходить. Возьмут меня с собой, ну и из солидарности проникать будем через первый этаж моего подъезда (плюс я рассказал, что в нашем подъезде на втором этаже вдова старенького профессора-коллекционера жила. Наборы сушеных бабочек, банки с препаратами и все такое. Это правда, я малой был у них в гостях, а вдова при переезде могла с собой и не забрать мужнино добро). Дату заброса назначили накануне сноса, раньше не успеть их группе собраться. Кстати, еще раз подтвердили, что на их памяти так оперативно ни один заселенный дом не раскидывали. Таинственная авантюра! Обязательно все в деталях расскажу, если менты за жопу не возьмут. Ну если даже и возьмут — все равно расскажу, только попозже. ;)
Запись от 01:54 10.11.████
Я только что видел человеческую фигуру в окне своей старой комнаты. В заброшенном и закрытом намертво доме. Я совершенно точно, на 110% уверен, что меня не переглючило. И нет, я не пил по поводу пятницы. Заигрался немного в меч и магию, пошел налил себе чаю, подошел к окну еще раз глянуть на цель предстоящего завтра проникновения со взломом. И в окне моей комнаты, все так же тускло освещенном, кто-то стоял. И, по-моему, смотрел вот прямо на меня. Я почти уронил чай. Вот теперь мне точно не по себе. Дом стоит темной длинной громадой и знакомым больше вообще не выглядит, из него как будто ушла вся жизнь (она и ушла). Кто там может быть? Да никого там не может быть.

UPD: Это пиздец, это полный пиздец. Фигуры в окне я больше не наблюдал, но тут МОЙ МОБИЛЬНИК ЗАЗВОНИЛ. Неизвестный городской номер. Я на всякий случай ответил (мать к подруге отчалила на выходные, может, случилось что). Знаете что? Истеричный хриплый вопль в трубку: «НЕ ХОДИ ТУДА НЕ ХОДИ НЕ ХОДИ В СТАРЫЙ ДОМ ПОНЯЛ НЕ ХО». Я сбросил и отшвырнул трубку, как раскаленную. Блядь, как страшно. Что-то я передумал насчет заброса. Что за херня, объясните мне? Телефон отключил, шторы задернул.
Запись от 14:21 10.11.████
Друзья, происходит что-то дико странное. Думаю, какой-то умник решил меня напугать. Ему это даже вчера удалось. Короче, по порядку.

На включенный утром телефон посыпались смски. Шесть от оператора: у меня четыре пропущенных звонка со вчерашнего городского и еще два с неизвестных номеров. Не гуглятся. Две смс содержательные, еще с двух незнакомых номеров (уже других). Вот текст:

1) «Не лезь куда собрался».
2) «Приветик!!Не ходи в старый дом плииииз :D».

Первый номер не отвечает, второй вне зоны доступа.

У меня были планы на утро, а именно, сгонять в магазин и купить муравьиную ферму, я обещал тут рассказать. Вкратце, у сына близкой подруги матери, к которой она и поехала, день рожденья, и он — неплохой малый, любит всякие эксперименты и энциклопедии. Муравьиную ферму он давно хотел: это такой прозрачный аквариум, куда сажаешь муравьев, и они строят колонию. Заодно я хотел купить фонарик.
И вот я выхожу из квартиры и вижу краем глаза, как на пол планирует какой-то листок. Это была записка. Угадайте, что? Да, от руки написанное «Не ходи в тот дом, брат». Брат, млять.

На обратном пути от метро я присел покурить на скамейку в маленьком парке. Мне хотелось как следует обдумать происходящее. Почти сразу на другой конец скамьи сел какой-то невзрачный мужичок и стал искоса на меня поглядывать. Это бесило, тем более, пустых скамей вокруг навалом. Я встал, чтобы пойти домой, и тут этот мужик, явно стесняясь, ко мне обратился: «Слушай, друг... Ты бы это... Кхм. Ну. Сиди лучше дома сегодня.»

Я и так был на взводе, а тут откровенно не выдержал. Как по мне, шутка затянулась. Я схватил мужика за куртку и сказал объясняться на месте. Он задергался, но я малый довольно крупный, как вы знаете. Он сказал, что ему просто ночью кто-то звонил, не назвался, рассказывал, что такому-то парню, зовут Андрей, угрожает опасность. Он, мол, решил залезть в один пустой дом, а это для него ужасно опасно, и нужно его предупредить и отговорить во что бы то ни стало. Что опасного-то — не уточнил. И сказал, что примерно в такое-то время Андрей пойдет через парк, описал внешность. Мужик сперва не воспринял всерьез, но голос в трубке звучал отчаянно, вот он и решился.
Мужика я отпустил и извинился. Мне показалось, что он не врал, а правда хотел как лучше.

А теперь что я обо всем этом думаю.
Я всегда ценю хорошую шутку, но это перебор. Если утром я начал было сомневаться, то теперь я точно слазаю в старый дом. А ты, шутник сраный, можешь уже завязывать. Я уверен, что ты это прочитаешь. Мужик тебя спалил. Моя ошибка в том, что со сталкерами я договаривался на форуме публично. То, что ты узнал даже мой новый адрес — меня напрягло. А когда я напряжен, я злюсь. Встречу тебя — об колено поломаю, так и знай. Подурачился и будет, маньяк, млять. И прекрати дойопывать посторонних людей. На этом всё.

UPD: В целом согласен, фигуру в окне это не объясняет, если только шизик-шутник специально ради этого туда не полез, в чем я лично сомневаюсь. Ничего, забросимся — посмотрю, что к чему.
Запись от 01:15 11.11.████
Ну вот и все, я собрался, оделся соответственно случаю, во все «дачное», в фонарик батарейки вставил. Чувствую себя Калле Блумквистом. Ждите разгадки таинственного света-в-окошке, а потом репортажа о сносе.

UPD: Проверил почту, три сообщения от новых адресатов: «Мужик, я не знаю кто ты, но не делай того, что собираешься, сиди дома» — ну и так далее, в общем, понятно, уже не интересно.

Часть II. Заброс.

Вы прочитали последнюю запись, которую Андрей оставил в своем блоге. Теперь необходима моя прямая речь.

Я — один из тех, кто забрасывался с Андреем в его бывший дом. Именно я переписывался с ним на нашем форуме, в ветке про расселенные дома. Мы встретились в 01:30 11 числа, быстро познакомились и пошли на объект. Дом охранялся (вневедомкой или ЧОП — неизвестно), но не особо тщательно. Приладив лестницу к заранее выбранному окну, мы болторезом перекусили крепеж и как можно тише отогнули угол оцинкованного листа. Когда все залезли, стремянку втянули внутрь. Все по обычной схеме. Новичок в таких делах, Андрей вел себя более чем профессионально. Мне жаль, что уже нет шанса познакомиться с ним ближе.

Мы начали осмотр с квартир первого этажа (те, что были заперты — вскрывали по возможности). Хабара было действительно много, как на корабле-призраке — жильцы многое оставили в спешке. Как уже говорилось, на моей памяти такая короткая дистанция от начала расселения до сноса была заявлена впервые.

Андрей побродил с нами по первому и второму этажам, затем сказал, что хочет подняться в свою квартиру. С ним никто не пошел, мы хотели пройти все квартиры планомерно и, в идеале, успеть вылезти на крышу. На все у нас было заложено не более часа.

Я светил, пока К. (другой участник заброса) монтажкой пытался отжать дверь запертой квартиры на втором этаже. Я видел, как Андрей поднялся по заваленному мусором лестничному пролету и скрылся наверху. Я видел Андрея последним.

Спустя 30 минут, когда случилась тревога, мы шуровали на четвертом и пятом этажах, а Андрей все еще не вернулся. Возможно, кто-то из нас неосторожно светил фонарем в окна, но это было бы странно, так как все ребята опытные. Фотовспышка исключена: у нас правило, если и брать с собой фотик, то вспышка отключается и на всякий случай заклеивается. Никто из наших не шумел. Как бы то ни было, что-то всполошило людей внизу. Раздались крики и голоса, и из окон мы выпалили людей с фонариками во дворе дома. Потом открылись ворота упомянутого в блоге НИИ: выбежало человек двадцать солдат и несколько гражданских. У солдат было оружие. Объяснять не надо, что так дома под снос у нас не охраняют.

Понимая, что мы встряли, я объявил срочную эвакуацию. На случай запала у нас тоже был план. К тому же точка залаза находилась на другой стороне дома, дом длинный, у нас все шансы по-тихому уйти. Я бросил рюкзак и побежал наверх, чтобы забрать Андрея. Он упоминал, что жил на восьмом этаже.

Пару раз пришлось перелезть через брошенную на лестницах старую мебель, на пролете с седьмого на восьмой ноги утонули в обрывках обоев и другом мусоре. Добравшись на место, я увидел свет в одной из квартир. Горела настольная лампа, в других комнатах не было ничего. Я шепотом звал Андрея, матерясь про себя. Проверил все квартиры, поднялся на девятый и проверил там. Посветил: люк на чердак закрыт на замок. Я никого не нашел, Андрей просто исчез.

Времени у меня больше не было. Я решил, что оставлю лестницу, и пусть он потом выбирается с объекта сам. Своя жопа дороже, тут речь явно идет не просто о ночи в отделении. Но по пути вниз я понял, чем меня еще в первый раз привлекла куча обрывков обоев, в которой по щиколотку тонули ноги. В темноте я заметил это чудом.

Во-первых, куски бумаги в розочку были сплошь исписаны карандашом. Это тянуло по объему текста на войну и мир. Во-вторых, вся куча состояла из совершенно одинаковых обрывков.

Повинуясь порыву любопытства, обливаясь потом и с бешено колотящимся сердцем, я собрал с пола столько, сколько мог унести, часть засунул под ветровку, часть обнял — и с этой огромной охапкой побежал дальше. Я взял не все, не больше половины, а что-то потерял по пути. Уже снаружи, перебегая через дорогу по направлению к заранее намеченным неосвещенным гаражам, я услышал крики появившихся из-за угла дома людей. Даже опасался стрельбы в спину, учитывая прочие обстоятельства. Но никто не стрелял.

Дайте-ка я еще раз объясню, зачем потратил столько времени на сбор бумаги. Обрывки обоев исписаны от руки различным текстом, но сами обрывки — одинаковые практически абсолютно. Форма. Сходная линия отрыва. Ворсинки на ней. Присохшие следы клея и прилипший кусочек штукатурки в одном и том же месте, дырка от гвоздя. Я готов поставить что угодно на то, что эти обрывки идентичны даже на молекулярном уровне.

На этом я заканчиваю свой вклад в описание случившегося. Ниже дан без каких-либо изменений текст с некоторых из листов, расположенных мной приблизительно в хронологическом порядке (если в данном случае этот термин вообще уместен). У меня ушло порядочно времени на расшифровку, и в процессе волосы много раз вставали дыбом. Часть листов пронумерована. Читайте. Выводы делайте какие хотите, свой долг я считаю исполненным и снимаю с себя всякую ответственность.

Часть III. Записи на обоях.

Неподписанный лист
Кажется, я в ловушке. Мне нужна помощь. Меня зовут Андрей Александрович Глебушкин, я нахожусь по адресу Москва, ВАО, ул. ███████ ████████ 3/2, пятый подъезд, кв. 175. Мне кажется, что я оказался в какой-то ловушке аномального свойства. Мне кажется, какой бы дичью это не выглядело, что я сдвинулся назад во времени и оказался заперт в доме, подготовленном под снос. ███████ ████████ 3/2, я здесь, не могу покинуть пределы двух верхних этажей. Но, видимо, могу передавать «наружу» записки. Если мне никто не поможет, дом взорвут вместе со мной внутри завтра же утром. Я не понимаю, что происходит, но надежд уже почти не осталось.
Неподписанный лист
Происходящее чудовищно, я ничего не понимаю. Необходимо сложить все в систему.
По порядку: я проник в собственную старую квартиру, чтобы выяснить, почему в ней горит свет. Это оказалась старая настольная лампа, стоящая на паркете у батареи. Еще мамина лампа, у нее всегда заедала кнопка. Никакой загадки. Я подошел к окну, и вот тут это случилось — землетрясение, как в первый раз, но гораздо сильнее. Я очень испугался, так как решил, что снос дома перенесли, и сейчас все здание превратится в груду кирпичей. Но это бы не взрыв, а какая-то вибрация: вибрировали стены, стекла, воздух, даже зубы в черепе и глаза. Я ощущал отвратительную вибрацию всем телом, а потом все резко прекратилось.
Я все еще стоял у окна, согнувшись и держась руками за живот, а когда поднял голову, то увидел, что в окне моей новой квартиры в доме напротив горит свет! А потом в окне пустой квартиры появилась фигу

Вот черт, млять, я, кажется, понял, черт черт черт черт

Судя по всему, сейчас вечер десятого октября. По моему же субъективному времени, сейчас должен быть вечер одиннадцатого. Меня зовут Глебушкин Андрей, я нахожусь по адресу ███████ ████████ 3/2, пятый подъезд, восьмой этаж. Если читаете это, пожалуйста, помогите мне!
Лист, помеченный «2»
Система, нужна система. Важно соблюсти последовательность. Я все понял, сейчас паника прошла. Что было. Я подошел к окну, началось «землетрясение», я оказался на сутки в прошлом вместе со своей квартирой, двумя соседними квартирами, лестничной площадкой и куском лестницы, ведущей вниз. Все это сдвинулось вместе со мной. Все это я назвал «пузырь». Он неровный.

Я в петле. В десятом гребаном ноября. Не могу покинуть этот пузырь. И я видел СЕБЯ.

Система! Я не могу покинуть пузырь, потому что упираюсь в абсолютно непроницаемую и прозрачную стену. Так в фантастике описывали силовое поле. Предметы сквозь него проходят. Есть и некоторые иные закономерности. Исследовав свою тюрьму, я определил ее границы, оторвал отклеившийся кусок обоев и стал делать заметки найденным на полу карандашом. Потом выкинул записку сквозь стену пузыря — она просто спланировала на площадку ниже. В окне я видел самого себя десятого числа. Тогда же, субъективные сутки назад, я-в-тапках-и-с-кружкой-чая увидел себя в окне пустого дома и пошел писать пост. За пределами моего пузыря — время примерно с двух ночи десятого по два часа ночи одиннадцатого, и это замкнутая петля. В ее конце я в компании сталкеров браво вламываюсь в окно, с фонариком и в экипировке, и я, семью этажами выше, до крови впиваюсь пальцами в лицо, оставляя на щеках красные полосы. Происходит СДВИГ.

Голова разламывается при попытке все это понять. Сопоставить факты. Я старее, чем он, потому что при СДВИГЕ я сохраняю всю память. Невозможно представить, насколько старым я могу здесь стать. Но синхронизация невозможна. Кричать — бесполезно. Мои истошные крики должны быть слышны — но дом десятого числа был пуст, и я напрасно оглашаю воплями темную шахту подъезда. Надеяться, что он заметит мои покрывающие пол площадки послания — бесполезно. Потому что я их уже не заметил, когда поднимался сюда.

Когда происходит сдвиг, все внутри пузыря возвращается к состоянию на два ночи десятого. Кроме моей памяти — она непрерывна. Например, возвращается удобно свисающий кусок этих самых обоев и неисписанный огрызок карандаша. Но то, что я выталкиваю из пузыря — оно сохраняется. Я могу создавать дубликаты предметов. Если бы в этом еще был смысл.

Господи, какой кошмар.
Лист, помеченный «12»
Я помню всё, но голода и жажды нет. За отведенные мне повторяющимся циклом сутки особенно не успеваешь проголодаться. Солнце восходит и заходит, одни и те же люди и машины под окнами. Скоро я запомню их все. После обеда прибегают дети, чертят на чистом асфальте над теплотрассой классики и под громкую считалку играют на дороге минут пятнадцать. Прямо подо мной, а я просто смотрю на них сверху, раз за разом.

Ни в одной из доступных мне комнат я не могу открыть окно, чтобы пускать самолетики с просьбами о помощи. Но смотреть удобнее всего из моего окна: здесь пузырь заканчивается в паре сантиметров от стекла. У меня тут маловато развлечений.

Раз, два
Это не только слова.
Три, четыре
Меня нету в этом мире.

Свет и телефон работают. Телефон я нашел у соседей. Конечно, сперва я позвонил себе. Только напугал, но напугал, как видим, недостаточно. Телефон подруги матери, к которой она поехала, я не знаю. Менты, МЧС и прочие не воспринимают всерьез. Когда обманываю, сочиняя разнообразные истории, они приезжают к опечатанному дому, говорят внизу с охраной и уезжают. Вероятно, проклиная про себя чертовых телефонных хулиганов. Теперь большую часть цикла я лежу на полу и набираю телефонные номера наугад. Сперва делал это хаотично, потом перебором. Сколько времени уйдет на то, чтобы перебрать все возможные номера? Что ж, времени у меня теперь в избытке.

Пять, шесть
У меня для вас есть весть.
Семь, восемь
Как наступит осень.
Девять, десять
Вас всех повесят.

Когда трубку берут, я пытаюсь уговорить людей связаться со мной, передать очень простое сообщение: «НЕ ХОДИ». Под разными предлогами. Изредка кто-то даже соглашается. Я не верю, что это сработает. Конечно нет. Ведь я уже здесь. Уже не послушал предостережений. Просто очередной гребаный парадокс.
Лист, помеченный «84»
Неужели совсем никакого выхода нет?
Лист, помеченный «211»
Используя ножку от разломанного стула в качестве рычага, я открыл шахту лифта и немедленно бросился в нее. Это было с десяток циклов назад. Теперь это мое хобби. Пара секунд чувства свободного падения, рывок — и мы начинаем все сначала. Каким только образом я не пытался уже себя убить! ахахахахаха
Лист, помеченный «1505»
Мамуль, я надеюсь, ты хорошо проводишь свой уикэнд! Как видишь, я тоже не скучаю!!!!

А когда-то мне нравился фильм день сурка
Лист, помеченный «4650»
Что-то я сбился со счета
Стены-то обновляются, делать засечки нельзя
Всем привет! Это все еще я! Я все еще жив! Все ушшшшли, а я вот остался. Ушшшли. оставили меня тут. Я бессмертный как вампир! Все мечтали стать вампирами, а повезло мне, и к тому же

Заберите меня отсюда
Лист, помеченный каракулями вместо номера
хожу
потом сижу
потом хожу
немножко плачу
перепробовал все, невыносимо
невыносимо
мамочка, за что

ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ВЗОРВАТЬ ЕБАНЫЙ ДОМ!!!!!
Неподписанный лист
ненавижу тебя
стоишь там сука
смотришь там
пьешь чай свой как же ненавижу тебя все из-за тебя

я тоже хочу чай
я не помню какой чай на вкус
только вкус пыли крови бумаги
прошу мне нужно просто немного чая
просто немножечко чая

пожалуйста
Неподписанный лист
они знают что я тут они знают что я тут они знают что я тут
Неподписанный лист
Никто не собирается меня спасать
Они знают, но не собираются
И они не взорвали дом о Господи они поэтому не стали взрывать дом они принесли оборудование но сами не входят в дом ВЗОРВИТЕ ДОМ!!!!
Неподписанный лист
меня зовут глебушкин андрей о господи пожалуйста пожалуйста прекратите это взорвите дом не надо меня изучать просто оставновите это остановите это
Неподписанный лист
Лист исписан двумя повторяющимися фразами, написанными кривым почерком печатными буквами:

ВЗОРВИТЕ ДОМ
УБЕЙТЕ МЕНЯ

Без птиц

Я просто в какой-то момент понял, что птиц нет. Это был их капитальный просчет. Просчет, который я запросто мог и не заметить. Ну скажите честно, часто вы сами обращаете внимание на наличие или отсутствие этих комков перьев? Вот и я нет. Как-никак, я не какой-нибудь там рейнджер или полусумасшедший орнитолог.

Если подумать, птицы — страшные твари. Вы видели, как они ходят, дергая маленькими головами? Те же голуби, эти летающие помойные крысы. Мы просто привыкли, что есть такие вот штуки, они издают такие-то звуки. Интересно было бы посмотреть на реакцию человека, впервые в жизни увидевшего какую-нибудь канарейку.

Но я отвлекся. Они выдали себя тем, что попросту не добавили сюда птиц. Ни перебирающих поутру ногами по подоконнику голубей, ни трагично каркающих среди голых ветвей осенних тополей ворон. Ни одной пернатой твари. Кошку я видел, а вот птиц... Птиц — нет. С этого момента я понял. И стал свободен.

Дальше я уже волей-неволей подмечал и другие шероховатости симуляции. Задержка перед ответом у какой-нибудь кассирши в магазине, нехватка полигонов у плаща «случайного» прохожего. Зацикленная короткая анимация хвоста дворовой кошки. В конце концов, наверняка я принял участие в каком-нибудь раннем бета-тестировании, так что будем снисходительны к разработчикам: по большому счету реальность представала вполне убедительной. Не помню, как надевал шлем виртуальной реальности, или что там у них за технология, но ведь было бы странно, если б помнил. Это раньше времени разрушило бы эффект присутствия. Они здорово постарались, до этой фигни с птицами я, можно сказать, ничего и не подозревал, спасибо ложной памяти.

Но черт побери, как можно было забыть такой важный элемент пейзажа? Что, летающие объекты пока не поддерживаются движком? Перья трудно рендерить? Спрошу на выходе.

Я начал развлекаться. Виртуальная вселенная ожидаемо похожа на осознанный сон: делайте что хотите, никто вас не осудит. С их стороны было совершенно правильно не озвучивать изначально правила и цель игры, ведь самое интересное именно в том, чтобы самому собрать все кусочки головоломки. Я не собирался превращаться в манчкина и некоторое время терпеливо отыгрывал своего персонажа (вроде какого-то прыщавого продавца из салона мобильной связи в небольшом городке; по сюжету у меня даже была девушка и старенькие родители). Но не забывал и про эксперименты, конечно. Проверял реакции и способности к импровизации у NPC (у них обнаружился достаточно слабенький AI, кстати), и даже разобрал парочку, тестируя разрушаемость объектов. Я же тут для тестирования, как-никак. О, тут все было на высшем уровне. Я бы даже предложил разработчикам снизить натуралистичность, если они не хотят видеть на своих серверах орды садистов-психопатов, слоняющихся в поисках очередной жертвы.

Меры сдерживания также присутствовали, но какие-то совсем уж невнятные. Местных растерянных полицейских обставил бы и ребенок. То ли сложность была заведомо занижена на период бета-тестирования, то ли я прямо не знаю. На всякий случай все такие истории я подмечал для будущего отчета, пока не придумал использовать этот диктофон. При выгрузке, думаю, проще будет извлечь аудио, а то я не большой любитель сочинять простыни текста.

Кстати, они выбрали не самый очевидный способ ограничить для пользователя карту. Обычно делают невидимую стену, которую персонаж не может пересечь, или какие-то нелепые препятствия. Здесь же ты можешь идти к горизонту бесконечно, но смысла нет: для тебя на лету генерируются бесконечные одинаковые поля, вынуждая рано или поздно повернуть назад, к песочнице в виде провинциального поселка. Вот, а еще очень не хватает саундтрэка, но это уже вопрос к сценаристам.

Итак, возвращаясь к цели игры. Да, я прошел главный квест! Это было совсем непросто и не очевидно, должен признаться. Пришлось долго ползти от одной зацепки к другой. Остался последний штрих, и я уже вижу, как на горизонте формируется какое-то черное облако, за которым, очевидно, последуют титры. В руке я сжимаю главный квестовый предмет — очки учительницы математики из местной школы. Я же говорил, что неочевидно, ага? Да уж, намудрили. Но больше спойлеров на всякий случай не будет. Я сейчас стою среди кладбища, со стороны домов приближаются сирены — проснулись, наконец. Но они не успеют, we have a winner! Хе-хе. Скорее бы уже, а то вся одежда пропитана кровью, и это не особенно приятно. Ну что сказать, я хотел бы пройти тихо, но ближе к концу пришлось пополнить арсенал и тупо танковать. Надо дать ребятам понять, что игра, допускающая такой уровень жестокости, ни одну комиссию не пройдет.

Ха! Вы не поверите! Облако на горизонте — это огромная птичья стая! Видимо, следили за моими комментариями и наспех нарисовали. Летят прямо сюда. Скорее бы. Скорее...


— Я не знаю, что с ними делать!
— Игорь, перестань...
— Нет, у меня просто опускаются руки!
— Уверен, решение есть. Мы его найдем.
— Три месяца! Три месяца ищем. Дедлайн в апреле! Что будем делать? Что инвесторам покажем — вот это вот?
— Ну что ты от меня хочешь, Игорь? Что ты предлагаешь?
— Ты прекрасно знаешь, что я предлагаю. Это тупик. Мы не добьемся предсказуемости и реалистичности поведения одновременно. Технология — сырая, мы их не контролируем.
— И что, откатить к шестому релизу и жестко заскриптовать всех NPC? Ты понимаешь, что основной фишкой, которую мы продавали, были именно самообучающееся окружение на нейросетях?
— Нет, давай лучше игроков будут регулярно расчленять ополоумевшие персонажи! Коля сказал, что еще раз на него нападут, и он уволится! С ним половина QA уйдет сразу! И все, мы в жопе. Посмотри на последнего: продавец мобильников развалил и вырезал половину города! Все исключения обошел, каждый раз что-то новенькое, блядь, мы никогда всего предусмотреть не сможем. Да что с этими ублюдками не так.
— ...хорошо. Хорошо, еще сто прогонов, и если не будет динамики, то откатываем. Ок? Все, что можно, порежем. Волю, эмоции... Будет ядро и захардкоженные скрипты. Примитивно и безопасно. Договорились?
— Договорились...
— А продавца Коле отдай, вместе с последним дампом памяти. Надо же понять, чего он там себе напридумывал такого. И это, что там с птицами?
— Птиц раскатили, вроде нормально все. Сейчас распределятся по карте и можно тестить.

Шепчущие голоса

Привет. Я прочел историю про телефон доверия, и, так как я и сам много лет проработал сначала в одной такой службе, а затем в другой, уже на специализированной линии детской психологической помощи, в голове сразу всплыло несколько случаев, имевших место за время моего волонтерства. Сперва краткая предыстория.

Автор того рассказа описал все в целом верно. Я называю свой опыт волонтерством, потому что так оно по сути и было. Психологом на телефоне я зарабатывал в месяц столько, сколько можно просадить за два похода в кафе. У меня был и остается основной источник дохода, поэтому на телефоне я сидел с начала нулевых только из желания приносить людям пользу. Мой стаж — около семи лет, после чего я позорно сбежал и больше к телефонам доверия никакого отношения не имею и иметь не желаю. Более того, приобрел стойкое отвращение к телефонным разговорам в принципе, как это бывает у некоторых социофобов. Эта работа выматывает, очень. Иногда даже сильнее, чем обычная психологическая консультация. Если вы склонны идеализировать людей хотя бы немного — лучше не пытайтесь послужить обществу таким образом, потому что очень многие свои взгляды придется радикально пересмотреть. Я знал людей, которые в результате столкновения с темной стороной жизни, вещающей им из динамика трубки на разные голоса, со временем опускались едва ли не до мизантропии. Я их не виню, и вам тоже не следует. Но сам я сбежал не поэтому: хотя я слышал достаточно дерьма и раньше, после перевода на «детскую» линию я просто сорвался. Ниже я коротко расскажу о нескольких звонках, без хронологии, в том порядке, в котором вспоминаю. Они приходили в разное время суток, не обязательно ночью. Они составляют крошечное количество от всех, простых и сложных, но понятных человеческих драм, что мне довелось услышать. Но они были, и они будут. И прямо сейчас, наверное, какой-нибудь волонтер, поджимая пальцы ног и со вспотевшим лбом, позабыв зафиксировать в программе тему входящего звонка, слушает негромкий шепот в наушниках. Возможно, прочитав это, вы меня поймете.

Моей жене плохо

Начав работать консультантом, я узнал несколько несложных правил. О себе ничего сообщать нельзя. Ты начинаешь разговор с человеком, дозвонившимся на телефон доверия, с того, что обманываешь его, представляясь фальшивым именем. Ты работаешь один — нет огромного колл-центра, есть маленькая душная комната без окон (надо признать, в дальнейшем условия улучшались). Кушетка для сна, стол с облупившимся лаком перед тобой, на столе телефон, китайский электронный будильник и журнал для фиксации звонков. Звонят все. Проблемы разные. В тот вечер позвонил, судя по голосу, глубокий старик.

Тогда я еще был студентом старших курсов, но диагностировать очевидную деменцию было несложно. Мужчина назвался Олегом Геннадьевичем и сообщил, что его супруге стало плохо, а сам он прикован к инвалидному креслу и ничего не может поделать. Глубоко интеллигентная манера речи, словно у старого профессора филологии. И полнейшая дезориентация. Исходя из услышанного, я понял, что жена старика умерла, а сам себя он обслуживать, по всем признакам, не может. Я не смог узнать у него адрес, Олег Геннадьевич отвлекся на что-то в квартире и положил трубку.

Конфиденциальность — важный аспект нашей работы, но в случаях вроде этого мы вправе обратиться в органы. Был шанс, что через коммутатор милиции удастся отследить звонок. Мы написали заявление, и я сходил в отдел для дачи показаний. К сожалению, поиски слишком затянулись. А Олег Геннадьевич позвонил на следующий день. И на следующий. Растерянный старик повторял, что его супруге плохо, в квартире стоит неприятный запах (пенял на газ) и предельно вежливо, но все более слабеющим голосом, просил нас «принять меры». От бессилия мне хотелось плакать. Он охотно вдавался в воспоминания о юности и расспрашивал меня о моей девушке. Дядя и в самом деле оказался бывшим профессором, очень приятным человеком. Но разум его был серьезно поврежден, и мы не смогли добиться от него точного адреса. Через несколько дней звонки прекратились. А потом звонившего нашли.

Нашла не милиция, а соцработница, посещавшая эту престарелую чету раз в неделю. Окончание истории мне известно со слов фельдшера, вместе с которым нас вызвали, чтобы еще раз зафиксировать показания. Женщина лежала на кухне, прижавшись лицом к батарее центрального отопления. Топили в ту зиму сурово, так что... Вдобавок, в тепле она быстро начала разлагаться.
Мужчину обнаружили в прихожей на полу. Ослабнув, он выпал из кресла-каталки и лежал на линолеуме, сжимая в руке трубку дискового телефона, из которой продолжали доноситься короткие гудки.

Через сутки я вышел в ночную смену, и где-то ближе к утру, в очередной раз подняв к уху трубку, я услышал до боли знакомое: «Молодой человек, извините, что беспокою в столь неурочный час, но дело в том, что моей супруге стало плохо...»
Я так сильно прижал трубку, что на мочке остался синяк. Не отдавая себе отчета, я протянул дрожащую руку к телефону и опустил рычаг, впервые нарушив одно из главных правил — не завершать разговор, пока этого не сделает клиент.

Через пару минут, когда мне уже удалось несколько взять себя в руки, в комнату заглянул дежуривший со мной супервайзер. Я солгал, что кто-то ошибся номером. И не стал вносить пометку в журнал.

Непослушная дочь

Сквозь помехи на линии донеслись рыдания, и молодой женский голос, срываясь, сказал: «Помогите, моя мама меня убивает».

Проклиная плохую связь, я старался успокоить девушку и получить больше информации. Девушка (или, вернее, девочка-подросток) забеременела от некоего Никиты. Когда она звонила на кризисную линию раньше, кто-то из консультантов натолкнул ее на мысль откровенно поговорить об этом с матерью. Чего мы не знали, так это что мать — сильно пьющая и не вполне здоровая психически женщина. Услышав такие новости, она, будучи в подпитии, сходила на кухню за ножом и нанесла несколько колотых ран в живот своей дочери, порезав также и руки, которыми та пыталась себя защитить. После чего затащила истекающую кровью дочь в ванную комнату и заперла ее снаружи, а затем вернулась к бутылке, вероятно, дожидаясь выкидыша.

Находившаяся в глубоком шоке девушка сумела продиктовать адрес, мой коллега вызвал по нему милицию, скорую и МЧС. Я же остался говорить с ней, но очень скоро связь стала совсем плохой, из динамика раздавался только белый шум, и линия прервалась.

Сотрудник полиции, участвовавший в «штурме», рассказал в курилке у отделения следующее: МЧСники легко выбили хлипкую дверь и удерживали мать («натуральная фурия, сука»), пока медики и милиция извлекали бессознательную школьницу из ванной, сплошь покрытой кровью и отпечатками рук. Выкидыш, на который надеялась мамочка, все же произошел. Саму девушку удалось спасти. Я видел ее один раз, когда, испытывая смутную вину, пришел к ней в палату с цветами. Совсем ребенок, она спала или была без сознания. Мы не даем прямых советов людям, но именно после общения со специалистом она решила рассказать алкоголичке-матери о своей беременности. Больше я никогда ее не видел и не слышал.

Такая кровавая бытовуха случается не каждую неделю, но немногим реже. А к этому случаю я вновь и вновь возвращался в мыслях: шел 2001 год, мобильные телефоны только начали у нас появляться, и, конечно, в этой бедной семье мобильника не имелось. В ванной, где в истерике и рыданиях билась девочка, умоляя маму не убивать ее, не было никакого телефона.

Кто стучится в дверь

Была тихая ночная смена, большую часть которой я провел за чтением очередной выданной супервайзером методички. Входящий звонок, надеваю наушники и представляюсь. На проводе нервничающая, на грани истерики, женщина средних лет, рассказывает, что соседи ведут себя странно, а она в доме одна и боится. Около трех часов ночи ее разбудил дверной звонок. Заглянула в глазок — ничего не видно, то есть не только лампочка не горит, но и через окошко на площадке никакого света нет, чернота, как если бы глазок залепили жвачкой. За дверью соседка, просит отсыпать немного сахару. Какой сахар в три часа ночи? Обычный, сахар-песок, для компота. Открой дверь.

Звонящая подумала немного и дверь открывать справедливо отказалась. Давай, мол, завтра. А соседка не отстает: открой да открой, шумела за дверью минут десять. Клиентка накинула цепочку и пригрозила полицией. На какое-то время все затихло. А затем по двери заколотили что было силы. Мужской голос орет: «Вы нас заливаете, немедленно откройте!» Клиентка позвонила в полицию, где какой-то сонный дежурный сообщил ей, что все наряды на выезде, но он свяжется по рации и к ней подъедут, ждите. Тем временем сосед снизу оставил свои попытки проникнуть в квартиру. Прошло не более пяти минут, как дверной звонок зазвенел вновь. Официальный голос представился сотрудником полиции, сказал, что им поступил вызов. Пять минут, все на выезде! К трезвонящему и угрожающему последствиями в случае недопуска наряда в помещение «сотруднику полиции» добавились голоса соседей. На вопросы не отвечают, осаждают дверь. Клиентка закрылась в комнате и нашла телефон кризисного центра, оставшийся после смерти мужа, так как не знала, куда еще звонить.

Я попросил вынести телефон в прихожую, подозревая у звонящей делирий, хотя та и выглядела полностью ориентированной, только очень напуганной.

Я услышал грохочущие по железной двери удары и многоголосый хор людей, кричащих на разные лады так, что практически невозможно уже было что-то разобрать. Пока я в некотором шоке слушал это, мне показалось, что к какофонии добавляются все новые и новые голоса, женские и мужские, как если бы все пространство за дверью было заполнено толпой гневных людей. Клиентка начала плакать в трубку и читать Отче наш. Стараясь перекричать хор, я начал спрашивать адрес, снова и снова, но женщина продолжала только плакать и молиться, а на фоне вопили свои истории люди: про сахар-песок, про потоп, коммунальные службы, посылку, полицию... В какой-то момент я, не веря, различил среди шума свой собственный голос, кричащий что-то об обращении в службу социально-психологической помощи и настаивающий на личной беседе. Что-то с другой стороны порога моим голосом обещало помочь и во всем разобраться.

Я успел прокричать в гарнитуру, чтобы женщина ни в коем случае не открывала дверь. Шум в наушниках усилился, связь прервалась.

Братик

Когда я принял вызов, услышал голос заплаканного ребенка. Мальчик рассказал, что никак не может решить домашнее задание по математике, а уже скоро вернется домой папа-военный и сильно побьет, если уроки не будут выучены. Саша (имя изменено) оказался третьеклассником, так что мы довольно быстро справились с элементарными примерами, после чего я завел с ним диалог. Ребенок, обрадованный тем, что сегодня побоев не будет, достаточно быстро раскрылся. Мы обсудили все волнующие его темы: про школу, про друзей и секцию каратэ. Зашла речь даже про красивую и умную девочку из класса. Про родителей Саша говорил неохотно. Мы договорились, что теперь он будет звонить каждую неделю и вообще когда захочет. У ребенка был катастрофический дефицит внимания, в таких случаях часто достаточно просто пообщаться по душам с человеком, которому не безразличны твои мысли и проблемы.

Он дозванивался до меня еще трижды, и два раза (я посмотрел в журнале) разговаривал с нашими девчонками, тоже вполне продуктивно. Но я стал его любимцем, да и мне понравился смышленый парень. В семье я единственный ребенок, так что был совсем не против играть роль доброго старшего брата, главное тут не допустить слишком сильного переноса.

Собственно, это Саша спросил однажды: «Можно я буду считать тебя братом?» Настоящая его семья, как я уловил по косвенным признакам, состояла из парочки отвратительных мудаков.

Однажды вечером мы проговорили около сорока минут. И папа пришел. Саша уронил трубку и сразу начал реветь, «Братик Антон, помоги мне, братик Антон!» Рычащий мужской голос быстро приблизился: «Ты еще что за хуй? Ты о чем говорил с моим сыном, пидор?!» Я постарался объяснить ситуацию и снять ответственность с ребенка, безуспешно. Даже через телефон мне показалось, что я улавливаю перегар, исходивший из пасти этого животного.
— Я тебе бля покажу доверие, гаденыш, родителям он не доверяет, значит, а какому-то хую-педофилу доверяет!
— ПАПА НЕ НАДО АААААА
Короткие гудки.

Той ночью я не мог толком уснуть, что случалось все чаще и чаще. Ворочался, сбив в кучу подушки и простыню. Рано или поздно профессиональное выгорание приходит ко всем. В утренней темноте зазвонил телефон, и я, пребывая в болезненном полусне, постарался отключить будильник на ощупь. Это оказался не будильник, а звонок, и я вывел его на громкую связь. В тишине квартиры отчетливо раздались всхлипывания и дребезжащий от боли и обиды Сашин голос:
— Братик Антон, почему папа всегда такой сердитый?

Вскочив, я сбросил мобильник на пол. Быстро поднял. Во входящих не было никакого звонка. На телефон доверия Саша также больше никогда не звонил, объяснение чему нашлось спустя два месяца на сайте районного суда: непредумышленное убийство, колония общего режима.


Думаю, этого пока достаточно. От некоторых воспоминаний передергивает. Меня можно назвать ветераном телефонов доверия, но подобные истории вам сможет рассказать всякий, кто проработал на нем хотя бы год. Если захочет. Что вряд ли. Если желаете знать мое мнение, мир — достаточно дерьмовое место, куда более темное, чем может показаться на первый взгляд. Сейчас я работаю в службе поиска пропавших «Лиза Алерт», хотя уже и не так активно (а еще недолгое время занимался посещениями недееспособных граждан). Я координатор, и не принимаю обращения по телефону, этим занимаются другие ребята. Но странных и пугающих вещей хватает и здесь, поверьте. Кажется, скоро я окончательно брошу любую соцработу. Да, мне удается помочь некоторым, и это очень важно для меня. Но иногда цена слишком, чрезмерно высока для одного человека. И к черту благие намерения. Простите.

2016   Оно   Снафф

Поле забвения

У меня вошло в привычку приходить сюда каждый день. Мне скучно. Скучно даже испытывать скуку. Мне одиноко, и больно вспоминать время, когда я был не один. Так что я отсек себе память и просто прихожу каждый день, чтобы постоять на ветру. Всё равно из оставшихся для меня занятий это — чуть ли не самое осмысленное.

Должно быть, мне просто нравится пейзаж. Осеннее поле уходит вдаль до горизонта, где смыкается с бесцветным небом. Небо бесконечно обещает снег, но осень пока еще царствует над бескрайним ничто. А когда начнется зима, и из небес посыплется замерзший дождь, этого все равно некому будет заметить.

Мое поле равномерно, его плоскость не нарушена почти нигде, и сухие стебли сорной травы, которым оно заросло, качаются под ветром. Это похоже на волны. В моем поле нет ничего живого и ничего теплого. Даже когда сюда прихожу постоять я.

Мне нравится пейзаж. В нем что-то от другой планеты, он резонирует с пейзажем моей души. Чуть позади, в паре километров, уже начинается город, но сюда не доносится никаких звуков; и если встать, как это делаю я, спиной к городу и заброшенной промзоне, то можно на время представить себя одним из белых бетонных столбов: таким же независимым, стабильным, спокойным. Мой шарф развевается на ветру, но бетонным столбам неведом холод.

Не знаю, кто и зачем вкопал здесь эти столбы, или опоры, такие белые и неподвижные на серо-коричневом фоне качающихся сухих трав. Это еще одна загадка поля. Вокруг нет ничего: ни котлована, ни строительного мусора, ни давних признаков каких-то работ. Просто с дюжину или около того огромных колонн стоят посреди нигде, куда не ведет никакая дорога. Что тут собирались строить? Когда это было? В мэрии, куда я ходил с вопросом, ответили, что не знают, о чем я говорю. Странно смотрели. Решил уйти, чтобы не прослыть новым городским сумасшедшим. Мне никак не удавалось пересчитать их, эти колонны, пока в итоге я не оставил эту затею. В самом деле, что мне за разница. Нелепая привычка к точному знанию, оставшаяся от прошлой жизни. Знание о количестве и предназначении этих колонн, их высоте, их глубине, даже если растут они из центра Земли, не поможет и не помешает мне ходить к ним, вставать рядом или между, смотреть в плоское бесстрастное пространство. А другого мне и не нужно.

Поле небогато на подарки. Один раз я видел среди борщевика коровий череп. А чуть поодаль, я знаю, лежит ржавая погнутая борона, вросшая в землю. Ничего другого.

Несколько раз я начинал было идти туда, где у самого горизонта монотонность неба нарушает маленький земляной холмик. Раньше у меня была машина, и я видел похожие холмики-курганы вдоль дорог: с одной стороны там дверь. Что-то вроде входа в подземные коммуникации — всегда было интересно, что же там такое. Но также всегда находились дела поважнее, да и несолидно взрослому человеку останавливаться на обочине и шагать через пахоту, пачкая дорогие ботинки, только чтобы увидеть закрытую дверь, ведущую к какому-нибудь газовому вентилю. Тогда меня еще волновало состояние моих ботинок. И Настя бы точно не поняла.

Настя. Нельзя о ней. От мыслей о ней по моему новообретенному бетону непременно пойдут черные трещины, а ведь я только-только начал менять окружавшую меня сферу тоски на нечто иное. «Сфера тоски», как неожиданно поэтично. Но я было и впрямь начинал замечать, как попавшие в сферу моей тоски жители города барахтались, словно насекомые в меду, но быстро замирали, разделяя царящие в моем черепе апатию и заглушенную боль. Как если бы состояние моего ума было заразно. Как если бы я транслировал его.

Росла ли сфера? Думаю, да.

∗ ∗ ∗

Я начал со временем, проснувшись утром на скрипучей раскладушке, первым же делом заваривать термос несладкого чая и собираться к столбам. Стал позже уходить, теперь уже дождавшись заката, посмотрев, как сокращаются и вновь тянутся до горизонта тени: столбов и моя. Как ползут они синхронно, будто стрелки солнечных часов, завершая очередной цикл бездумной тишины. Я хотел бы уйти вслед за этими тенями. И что, скажите на милость, могло меня остановить?

На моих бессмысленных бдениях стали появляться другие. Первых я узнавал: кассирша, продавец из ларька с прессой, сосед сверху. Других — уже нет. Поднимаясь по утрам под скрип пружин, шагая по разбитой трассе и дальше, в полевые травы, я мимовольно захватывал с собой ежедневно пару-тройку новых людей. Они вставали поодаль, среди столбов, безмолвно. Их позы вторили моей, их мысли... я ничего не знаю про их мысли. У меня есть Настя, кто или что есть у них? У этого мальчика со школьным ранцем. У того красиво небритого и слишком легко одетого мужчины. В чем их боль? Иногда я представлял нас как бы со стороны: десятки, сотни людей, неподвижно стоящие в поле, со взглядами, направленными далеко вперед и в то же время внутрь. Странная картина, но есть в ней строгая глубинная логика и гипнотическая красота. Все мы, так или иначе, скорбим о чем-то. И всем нам грезится покой.

Когда людей стало тысячи, когда от одного до другого стало подать рукой, мы прекратили на ночь расходиться по домам. И только новые и новые люди выходили на поле из зарослей мертвого кустарника: неловко обирая с одежды репьи и спотыкаясь, а затем — замирая. Ведомые неким общим зовом, стряхивая с себя город, добавляя теней, что перед закатом указывали на горизонт. На маленький земляной холмик с дверью.

∗ ∗ ∗

Я не заметил, как во время одного из закатов пошли поодиночке вперед, по ломкой от холода траве, первые люди. Увидел уже очередь, слегка петляющую, уходящую к низким небесам и вниз, через распахнутую в недра земли зеленую дверь. Белые колонны взирали со своей недостижимой высоты на бесконечную вереницу людей, подобные тысячелетним идолам, свидетелям многих исходов, и в их молчании мне мнилось понимание, и одобрение, и любовь.

Все больше и больше людей начинало движение, вливаясь в живой поток, не прерывая своего безмятежного транса. Каждый брел по полю вслед за собственной тенью и скрывался в дверном проеме, мрак за которым непроницаем взглядом, спускаясь куда-то по нескончаемым ступеням, добровольно, навстречу долгожданному покою и концу, каким бы он ни оказался. Оставляя позади обезлюдевший город-призрак.

Я нашел свое место в очереди. Напоследок оглянулся, чтобы посмотреть на никем и никогда не воздвигнутые над этим полем монолиты. Они были тут всегда, лишенные жестокости, готовые указать путь — путь вниз — страдающим людям, их мятущимся умам. Сегодня все мы исчезнем, храня на лицах спокойные полуулыбки. Но когда-нибудь (быть может, спустя века) очередное тоскующее создание войдет в их тень.

И обретет их бескорыстный дар: покой.

Мой плот

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа, добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.

Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.

Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.

∗ ∗ ∗

Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.

Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.

Я начал располагаться в своем новом доме.

∗ ∗ ∗

Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.

Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.

В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленницу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.

∗ ∗ ∗

Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.
Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий чугун, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.

Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.

Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.

Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не так чтобы у меня здесь было много занятий.

Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.

∗ ∗ ∗

Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.

∗ ∗ ∗

Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».

∗ ∗ ∗

Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.

Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.

Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.

∗ ∗ ∗

Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.

Плот еще не готов.

∗ ∗ ∗

Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.

∗ ∗ ∗

Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду… Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.

На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.

∗ ∗ ∗

Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.

Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль… Нужно чем-то забинтовать руки.

∗ ∗ ∗

Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.

Я доплыву.


Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.
Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел ко границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.
Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.

∗ ∗ ∗

Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.
Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Подняв голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.
Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче… Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.
Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.
Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.
Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.

∗ ∗ ∗

Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.
На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.
Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.

Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.
Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.
Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.

Имаго

Моя мама всегда со мной. Она из тех матерей, кто никогда не оставит, кто всегда будет на твоей стороне, что бы ни случилось. Любящая бесконечно. Все принимающая. Мы с мамой прекрасно понимаем друг друга, для этого нам даже не нужны слова. И расстояние — не помеха.

Я лежу на матрасе и смотрю, как вьется вокруг лампочки одинокий мотылек. Слушаю негромкий шелест его крыльев. Стукаясь о тонкое стекло, он раскачивает свисающую с провода сияющую сферу, порождая скольжение теней в комнате. Я тихо улыбаюсь и закрываю уставшие глаза. Тени танцуют по векам. Мама.

Мама всегда со мной.

∗ ∗ ∗

Вспоминаю, как пошел в первый класс. Конечно, надо мной смеялись. Возможно, я просто был непонятен им. Не так хорошо успевал, не носил новую красивую одежду. Мама объяснила мне, что не нужно себя стесняться. Что я — самый важный для нее человек. Да, у нас было не много денег, но так ли они были необходимы? Счастье не измерить в засаленных купюрах. Вот мы с мамой — мы были счастливы.

Конечно, нам мешал папа. Никчемный, какой-то серый выпивоха, он каждый вечер приносил свою серость с собой, в наш добрый и светлый дом. Серость растекалась от него по обоям и по ковру, пока он разувался в прихожей, угрюмо поглощал приготовленный мамой ужин, сидел на диване с бутылкой пива. Он нарушал гармонию, вплетался в наш совершенный дуэт звуком сломанного камертона. День за днем. Пиявка, отвратительная человеческая гниль. Я обязан был положить этому конец. В один из вечеров, оторвавшись от книги, которую читал, я взглянул в глаза присевшей с вязанием матери. И прочел в них привычное понимание... и одобрение.

∗ ∗ ∗

Когда я погрузил спицу в лицо спавшего пьяненького серого человечка, его глаз чмокнул как прокалываемый насквозь помидор, а рот и другой глаз распахнулись, заполняясь кровью. Продолжалось это недолго. Сев на кровати, мама смотрела на меня, прикрыв ладонью рот. По ее лицу я догадался, что она не ожидала от меня такой решительности. Что ж, я рано повзрослел. Мне даже хватило такта извиниться за погнутую испорченную спицу, которую я позаимствовал из ее швейного набора.

Сразу за этим, не дожидаясь похорон папы, мы отправились путешествовать, празднуя освобождение от необходимости делить жизнь с подобным ему существом. Было весело, мы проехали несколько городов и остановились на автовокзале Санкт-Петербурга. Я много читал о нем, и уже предвкушал знакомство со знаменитыми мостами и архитектурой Исаакия. Там мама усадила меня на одно из длинного ряда металлических сидений, опустилась на колени, поправила мой шарф, и сказала, что ей сейчас придется уйти. По ее щекам текли слезы, но я только улыбнулся: как обычно, я понимал ее и без слов. Мама сказала, что, хотя она и должна уйти, она всегда будет со мной.

И, как всегда, не обманула.

∗ ∗ ∗

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, руководство школы-интерната в торжественной обстановке выдало мне все необходимые документы и ключи от моей новой квартиры, где я буду жить теперь уже один. Стоя на сцене актового зала, я пожал руку нервничающему директору и с улыбкой поднял глаза к софитам, вокруг которых кружилось несколько жадных до их сияния бабочек. Выбравшись из тесного кокона, я и сам выходил в новую, настоящую жизнь. Мама была рада за меня. Как обычно, она пришла ко мне во сне: изящный, чуть нечеткий силуэт в окружении порхающих серых крыльев прекрасных ночных созданий. Ничего не изменилось, с каждым годом наша незримая связь лишь крепла, как и положено в по-настоящему дружной семье.

∗ ∗ ∗

Прошло еще три безмятежных года. Каждый вечер окна моей квартиры покрывает снаружи живой ковер маленьких шевелящихся тел. Я засыпаю сном младенца под шорох их крохотных лапок. А ранним утром открываю окна на балконе, смахиваю с подоконника несколько трупиков и выкуриваю первую за день сигарету, наслаждаясь восходящим над спальным районом солнцем, его отражением в сотнях спящих еще окон. Ни на миг чувство полной внутренней гармонии не покидает меня.

Насвистывая очередной навязчивый мотивчик, я направляюсь на работу, где до вечера раздаю у метро листовки какой-нибудь парикмахерской или зубоврачебной клиники безразличным, вечно спешащим прохожим. Бедные люди, думается мне иногда. Они видят лишь гранитные ступени да заплеванный асфальт под ногами. Юнг полагал (и в этом недалеко ушел от профана Зигмунда), что большинство проблем человека берут исток в его детских годах. Что ж, не всем повезло иметь идеальную семью, как мне. Их, бедолаг, остается только пожалеть.

Начальство, распределяющее места работы, довольно надолго закрепляет своих промоутеров за тем или иным выходом из метро. На практике это означает, что к концу первой недели я начинаю узнавать бредущих мимо меня людей. Вот женщина средних лет в красном берете. Молодой парень в дешевом костюме, как всегда распустивший узел надоевшего за день галстука. Усталые, идут они с работы, когда небо уже темнеет, а в домах загораются уютным светом окна. Под конец смены я стараюсь не досаждать им особенно своей пачкой буклетов. У этих людей и без меня достаточно проблем. Я провожаю их обычным своим спокойным взглядом.

∗ ∗ ∗

Но иногда — нечасто — я замечаю кого-то серого. Серого и смурного, каким был и мой папаша. Каждый вечер такой говнюк, непременно крепко поддатый, волочит свою задницу из метро по направлению к дому, где будет отравлять жизнь своим домочадцам. Калечить будущее своих детей. Если никто его не остановит.

В таких случаях, рано или поздно, оставшиеся буклеты отправляются в мусорку, а я преследую пошатывающегося паршивца по быстро пустеющим улицам. Завтра я попрошу начальство о переводе к другому метро. Но сейчас моя рука привычно сжимает в кармане удобную рукоятку портновского шила. Серый прикуривает под одним из редких фонарей и сворачивает в темную арку, или неосвещенный подъезд, или решает срезать путь через гаражи... Будьте уверены, я направлюсь за ним. Я готов выполнять грязную работу за других. И мне нет нужды оглядываться. Я и так знаю, что за мной, едва видимые в затопивших улицы сумерках, будут стаей лететь мотыльки.

Мама будет мной гордиться.

История на женском форуме

У меня есть лучшая подруга Светка, еще с института. Стальная баба, на первых вскрытиях у нас вся группа робела, включая мужиков. А она — ничего, надо значит надо. И так во всём. Всю дорогу мы вместе, две одиночки: и она меня не раз выручала, и я её. Всегда умела меня подбодрить, если жизнь поворачивалась жопой. Много чего с нами было, и хорошего, и плохого. А на той неделе мы похоронили её дочь.

Света зубы сжала, сделала все как надо. Могилка, венки, поминки. Стол накрывали у меня — к кладбищу ближе. Танечке только-только восемь исполнилось. Неудачно упала на детской площадке, и никто не виноват особо, и даже до больницы не довезли. Света держалась, всем молча кивала, попу денег в руку сунула, чтобы отпел хорошо. Дождалась, пока все разойдутся, только потом повисла на мне и разревелась. Сидели на кухне до ночи, уж я наслушалась: и какая Таня была хорошая, послушная и умница. В жизни никого не обидела. Как несправедливо всё бывает. Всё верно говорила, но что толку? Девчонка была золотая, смешливая, я ведь с ней часто сидела, пока мать по делам да по больницам. А на детской площадке, куда качели вкопаны — там бетон, ну вот и...

Светка все о своем: как день рождения вот праздновали, какую барби ей купила. В городишко наш приехали аттракционы — обшарпанные вагончики, пара квёлых зверей в клетках — «зоопарк». Сходили. Танечке особенно комната смеха понравилась (коридоры с кучей зеркал, во всех отражаешься — убежала вперед, хохочет: «Мам, мам, смотри, я везде!») и облезлый тигр. Никогда живого тигра не видела. Света хотела её в свой отпуск в Москву свозить, в настоящий зоопарк и на карусели, уже деньги откладывала, а оно вон как повернулось. Психанула моя Светка. Немудрено. Утром молча собралась и домой ушла.

Пару дней тихо было, а потом начала звонить под вечер. Мол и смех ей дочкин из спальни мерещится, и помаду её кто-то спрятал. И зовёт её Таня, как стемнеет: чуть слышно. По всему нервы сдали. Я её к себе зову, тяжело ведь одной: мнётся, молчит. Ну что тут сделаешь, это надо просто переболеть. Время лечит.

А вчера просыпаюсь среди ночи от звонков в дверь. Молоток взяла с полки, он там специально лежит, открываю: Светка на пороге, растрёпанная, в каких-то сандалях и халате. Через половину города бежала ко мне в таком виде.

Отпаивала её водкой, сигареты достала, окно открыла. На третьей рюмке её прорвало, рассказывает: в спальне у неё большое трёхстворчатое зеркало стоит, от покойной матери осталось. Спит и слышит сквозь сон, как Таня зовёт: «Мам, посмотри, мам, ну посмотри-и!». Приподнялась на кровати, ночник включила: а в зеркале её Таня, во всех трёх створках разом. В синем платье, в котором они на аттракционы ходили. Смеётся. «Мам, смотри! Я — везде!»

Света лампу в зеркало кинула и бежать. В гостиной в «стенке» зеркало за сервизом: «Ма-ам». В прихожей зеркало висит: «Ну мамуль, посмотри». Как до меня добежала не помнит.

Не уснула, а отключилась на диване. Я тоже спать пошла. Утром встала, написала ей записку и попёрлась к ней проверять масштаб разрушений. Вдобавок она же квартиру нараспашку оставила, мало ли что. А с такими проблемами пусть пока у меня поживёт, заодно и вещей ей сумку соберу. Нельзя ей сейчас одной, дура я, что отпустила после поминок.

В квартире бардак, причём застарелый. Прошлась — ну вроде нормально все, ничего не пропало. Трюмо в спальне — то да, расколочено. Собрала осколки, кучу посуды в раковине перемыла, цветы полила. Набрала ей одежды в чемодан наугад, пусть сама потом разбирается. Ключи с крючка снимаю, выхожу уже, сумку поставила, чтоб дверь закрыть. И слышу из квартиры. Голосок знакомый, звонкий такой.

«Тётькать, а мама скоро вернётся?»