MY MIND IS CREEPY

Сборник авторских историй ужасов

8 заметок с тегом

Безумие

Нянечка

«Дорогая редакция»...

Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить.

Вот как оно попало ко мне.

В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек, включая водителя, которое выходило тиражом всего несколько тысяч плохо пропечатанных экземпляров. Я проработал там только год. Чем только не занимался, в частности в мои обязанности входил разбор почты.

Помню, там было скучно. Что передовицы об успехах вновь запущенного сахаросвекольного завода, что письма от местных старушек с народными рецептами от варикоза — все было до скрежета зубовного тоскливо и не соответствовало моим ожиданиям от репортерской работы. Но несколько случаев... выбивались из колеи, а хуже вот этого со мной не происходило ничего. Ниже — дословная (не считая небольшой корректуры) перепечатка одного из пришедших в редакцию писем. Того самого письма. Порядком потрепанный оригинал, написанный дрожащими печатными буквами и местами почти не читаемый, я храню в пухлой папке на антресолях. Раз в пару лет обязательно вспоминаю о нём, достаю и со странным чувством перечитываю, затем аккуратно убираю назад в пластиковый файл. В моей папке есть и пара вырезок из той самой газеты, набранных моей же рукой. Каждый раз я думаю одну и ту же мысль: «я мог быть внимательнее, я мог это остановить, я мог спасти», по кругу раз за разом. «Господи боже, я ведь мог это остановить».

Мог ли? Случилось то, что случилось. Я пишу это не для того, чтобы меня осудили, так что не трудитесь. Просто имейте в виду, что время от времени происходит и такое. Возможно, прямо сейчас, возможно, совсем рядом с вами.

Жарким и пыльным летом 1992 года я неаккуратно вскрыл очередной конверт из скопившейся за неделю тонкой пачки. В залитой солнечным светом редакции я был один, только мухи бились об оконные стекла с тоскливой неутомимостью, да гудел бесполезный вентилятор, размешивая лопастями духоту. Я наискосок пробежал глазами по спутанному пространному тексту, едва улавливая смыслы, затем сложил листы в порванный конверт и бросил его в тумбочку «разобрать позже, когда-нибудь», другой рукой уже потянувшись за следующим. В тумбочке письмо пролежало до осени, до дня, когда я выдернул ящик, отыскал его среди прочих и принялся перечитывать вновь и вновь, водя дрожащим пальцем по строчкам. Скорчившись на своем стуле. Очень внимательно. Сам того не желая, но запоминая наизусть.

Прочтите его вместе со мной.

* * *

Дорогая редакция, меня зовут Галина Николаевна, пишу вам из Грибановки. Раньше я была конструктором, работала в области, но так уж повернулось, что настиг меня инсульт, и даже, говорят врачи, не один. Так что пришлось, как выписали, вернуться в старый мамин дом здесь, в деревне. За кульманом работать я больше не могу, пишу-то вот еле-еле. Хорошо, добрые люди помогают кто чем: кто яиц утренних занесет, кто яблок на крыльце оставит. Сосед Саша часто круп да овощей приносит, а сама я и ходить без костыля не могу, даже до рынка. И ладно бы еще ходить, так ведь и с головой после больницы нехорошо стало: на линейку эту раздвижную смотрю, а что делать с ней — не понимаю, смех да и только. Вчера, например, гляжу на плитку на кухне, гляжу, и не помню что такое. Потом вспомнила — и смеюсь, ну, мол, совсем дурная стала. Не дай бог никому, конечно.
Но пишу я вам не за себя! Я уж приспособилась худо-бедно, соседи помогают, опять же, Людмила почтальонка газету вашу носит, Слава — крупы да макарон. Засвечу лампочку и читаю сижу, или радиоточку слушаю, много ли мне, старухе, надо. А вот ребеночка жалко — сил нет! У нас семья была большая, пять детей, я из старших, за всеми следила и не жаловалась. Нам с мужем покойным не повезло с детьми, не успели, а тут я подумала и предложила Славе со мной сынишку оставлять, как будто в детский сад. Он на работу уходит, на кого ж парня оставить еще, а мне все равно делать нечего, да и калитка у нас смежная — все удобства! Навязалась я им в нянечки, в общем. Мальчонку Костей зовут. Фамилию их не помню, да вы по адресу посмотрите. Я и не думала сперва, что у него дети есть, а он потом и рассказал, что у них авария была, сам он овдовел на месте, других родственников не осталось. И как будто мало, что Костя сиротой остался, так еще и пострадал в той аварии. Двое нас тут инвалидов, стало быть. Папка золото у него, но как помочь не знает, женский уход ребенку необходим. Когда Стас Костеньку привел, у меня аж слезы навернулись, уж такой он худенький, бледный, спотыкается, как олененок молодой. Замечательный мальчик, очень послушный, и весь в отца. Грустный только, не говорит совсем, кушает плохо. Чуть о маме стану спрашивать — сразу в слезы. Не удивительно, такая травма в его годы. Ну и ладно, и не надо, переболит со временем. Всякое бывает, а жить надо дальше! Мы вон войну пережили какую страшную, и ничего. Так я считаю и ему тоже говорю.

И повелось у нас: Стасик на работу — сына ко мне, а на ночь забирает, ну и продукты носит, как всегда. Гулять мы не ходим, куда там с нашими-то ногами, но время проводим весело. Папка кубиков купил цветных, игрушек. Я Косте книжки вслух читаю; он и сам умеет, но одним глазиком несподручно. Я ему и бабушка, и нянечка, и медсестра — повязочки меняю, капельницы; и так мы подружились, что по вечерам уходить от меня не хочет, цепляется и рыдает. Оно и понятно. Папка его (ну вот, опять забыла как звать) как заходит, все говорит про операцию. Операция мол Косте нужна, операция, а у нас таких не делают, нет соответствующих светил. Смотрит на сына, а в глазах такая боль и любовь! Вы не представляете. Костя все молчит, только к стенке перекатывается. Я к ним и сама привязалась уже как к родным, тоже бывает реву по ночам — угасает ведь мальчонка, никогда уж на велосипеде ему не кататься, с девочками не дружить, в кубики и в те не поиграешь, не ухватишь ведь толком. Я собственно потому и подумала, пока газету читала: чем черт не шутит, напишу вам в газету, вы Сережу расспросите, какая точно операция им нужна. Он знает, сам медик по образованию. Можно ведь передовицу дать, общественности рассказать, так мол и так, такое горе в семье, нужны столичные специалисты. Вдруг удача будет, и хотя бы одну ножку удастся спасти ребенку. Вам не трудно, а дело доброе на том свете зачтется.

Ну вот и все, пойду я Костика кормить, а то слышу, стучит. Вы уж простите старую, если непонятно написала, а лучше просто приезжайте и познакомимся, чаю все вместе попьем. Держаться — важно, конечно, но и мир не без добрых людей, человек не одинок. Когда собственных сил не хватает, нужно обращаться к людям, а не стесняться, так я считаю.

* * *

Нашли их случайно, через два месяца после отправки этого письма. Работница почтамта не достучалась до хозяйки и вошла в дом. Оказалось, у Галины Николаевны случился еще один инсульт, так что половина тела совсем отнялась, и встать на стук она не смогла. В задней комнате, превращенной в детскую, нашли в кровати мальчика лет шести в шоковом состоянии, позднее опознанного: пропавшего полгода назад ребенка, про которого тогда все решили, что он утонул, упав с понтона. От Кости к тому моменту оставалось очень мало, он весил килограмм 12. Органы зрения, слуха, язык и некоторые внутренние органы были удалены в результате, очевидно, целой серии хирургических операций, проводившихся на протяжении длительного времени. Также почти полностью отсутствовали конечности, на оставшихся культях были наметки, делящие их на сегменты — план предстоящих ампутаций, во множественном числе. Попытки наладить контакт остались безуспешными, Костя не реагировал, только издавал пустым горлом клекочущие звуки.
Сосед бесследно исчез, в подвале самовольно занятого им пустовавшего дома нашли саму операционную. Галина Николаевна путалась в показаниях ввиду общей спутанности сознания и ценных данных о личности психопата предоставить не смогла. Не вспомнила даже имя соседа. Она до самого конца не понимала, что происходит, предлагала всем выпить чаю и подождать прихода «отца ребенка». Обвинения ей не были предъявлены, женщину поместили под медицинскую опеку.

В тот день я был в доме (как представитель прессы, но больше как знакомый оперуполномоченного) и видел это. Существо. Костю. Долго решали вопрос с транспортировкой, я постоял в дверях и ушел. Закурил на крыльце. Мимо проносили пожилую женщину, своим перекошенным ртом она бормотала имя ребенка: беспокоилась как же он без нее.
В этот момент меня словно ударило током. Я побежал к машине, сказал гнать в редакцию. Нашел письмо. Остальное вы знаете.
Органы попросили ничего не печатать, но я бы и не стал. Вскоре я уволился и переехал в ЦФО, журналистикой больше не занимался. О судьбе ребенка мне ничего не известно.

Мог ли я остановить это? Мог ли помочь, если просто читал бы почту чуть внимательнее в тот исполненный горячего марева день? Заподозрил бы неладное? Догадался бы, что где-то маньяк-психопат и сумасшедшая старая дура держат и продолжают кромсать, калечить ребенка?

«Дорогая редакция» — начиналось письмо, как и сотни других. Я спрятал его. Увез с собой, уезжая, и вы первые, кому я рассказал о нем. Откуда мне было знать? Мы не отвечали за контроль оказания медицинских услуг, мы печатали передовицы про решения местного сельсовета и ремонт блядских оградок в парковой зоне райцентра. Да... Много, очень много оправданий я придумал для себя с тех пор.
Но мне не дает покоя то, что, судя по письму, в августе 1992 года у мальчика Кости еще оставался один глаз. И как минимум одна нога.

Кошмар порождённый

Когда я был ребенком... Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию... А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно.

Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать. Предложение не гасить свет на ночь кончалось истерикой и мокрыми пижамными штанами. Я должен был спать в темноте, ибо такова была природа моего детского страха. Моего Буки.
Потому что мой Бука шел на свет.
Ну, по крайней мере так я в то время думал. Свет мог привлечь его, помочь ему найти меня среди других. Найти, чтобы, вероятно, сожрать.

* * *

Знаете, как воняет птичье дерьмо? Очень едкий запах, кислый, шибает в нос. Если вам доводилось в деревне в жаркий день зайти в курятник — вы знаете о чем я. Ни с чем его не спутаешь.
Нет, сам я в детстве не жил в деревне, только здесь, в трёхкомнатной квартире на окраине райцентра, с родителями и, иногда, братом. Маленький городок, серые панельки — не о чем и говорить. Как только мне исполнилось семнадцать, я покинул отчий дом, и никогда не приезжал даже погостить на праздники. Потом, много лет спустя, я почти заставил себя поехать на похороны матери, и даже купил билет, запаковал вещи. Даже сел в междугородний автобус, прижал пылающий лоб к прохладному стеклу. Но не смог. Глядя на уплывающий назад козырёк автовокзала, я ощутил такой приступ дурноты, что не смог оставаться в салоне. Ужасная вонь птичьего помёта душила меня, пока я ломился в дверь, сопровождаемый недоумёнными взглядами пассажиров, и кричал водителю немедленно её открыть. Этот запах, такой реальный, оглушал каждый раз при одной только мысли о возвращении в родной город. Некоторые детские страхи очень живучи.

И, тем не менее, теперь я здесь. Отца давно нет в живых, я успел жениться и развестись, а мои собственные виски поседели, но всё же я здесь. Я вернулся.

* * *

Когда я был ребенком, я часто боялся. Разных вещей, меня сложно назвать храбрецом. Но был один особенный страх, похожий на тянущую боль в сведённой мышце, подспудный ужас, продолжающийся годами. Много-много лет я жил рядом с этим ужасом, научился так жить, приспособился к нему. Ты гуляешь с друзьями, ты веселишься и переживаешь над своими проблемами, ходишь в детский сад, ходишь в школу, прислушиваешься к ругани родителей за стеной, любишь девочку, больше не любишь девочку, впервые пробуешь водку в полузнакомой компании и, захмелев, травишь скабрезные истории... Но позади тебя, на периферии зрения, всегда есть тьма, о которой не забыть до конца, которой нельзя поделиться с другими и к которой тебе придётся вернуться, когда сумерки накроют город. Так я это чувствовал.
Острый страх — он как ночной кошмар, привязан к ситуации, привязан к моменту. Он проходит, оставляя тебя с облегчением и пустотой. Иногда на это требуется много времени, но он проходит всё равно. А мой страх постоянно был у меня перед глазами. На мой ужас выходили мои окна. Пришлось научиться с этим справляться.

Наши окна... Они выходили на большой пустырь, где не было ничего, кроме пары куч строительного мусора, скрывающей его сорной травы и старой заброшенной голубятни. Отделенный от нашего и соседнего домов только разбитой однополосной бетонной дорогой, этот пустырь не привлекал никого. Там ничего так и не построили, город в какой-то момент перестал расти, всего и осталось, что серо-зеленая, пыльная трава, битые кирпичи и бутылки. Даже дворовые мальчишки ходили плавить свинец и выяснять свои отношения в другое место, подальше от окон, через которые их могли увидеть родители или просто любопытные до всего старухи.
С двух сторон пустырь ограничен домами, а слева — забором автобазы и гаражами. За пустырём начинается объездная трасса, за трассой же — линия тянущихся вдоль земли толстых труб в грязной, висящей кусками стекловате, и уходящие к горизонту безжизненные поля. Сколько себя помню, на пустыре ничего не было, и не за что было зацепиться взгляду ребенка, до боли и заноз сжавшего пальцами крашеный подоконник, глядящего с открытым ртом из окна своей комнаты на первом этаже. Ничего. Кроме голубятни.

* * *

Когда мне было шесть лет, брат закончил школу и поступил в радиотехнический институт в областном центре, куда по работе каждую неделю уезжал и отец. С тех пор мы мало общались. Я скучал по брату и даже любил его, хотя у него редко находилось для меня время. Он казался мне таким взрослым и крутым. Я любил его даже несмотря на то, что это именно он превратил меня, сам того не желая, в дёрганого неврастеника.
Однажды вечером, когда родителей не было дома по случаю какого-то торжества у друзей семьи, брата утомили мои капризы, нежелание надевать пижаму и идти в постель. Тяжело вздохнув, он подвёл меня к окну и показал на чёрный силуэт необитаемой голубятни, до которой не добивал оранжевый свет стоявших вдоль дороги фонарных столбов. По его словам, неуклюжая и ржавая железная будка, стоявшая на столбах, необитаемой вовсе не была. В ней жил маньяк, безумный психопат, тот самый, из-за которого жители города сколотили дружину и вот уже два месяца патрулируют улицы после наступления темноты. Этот псих, говорил мне брат, по вечерам тихонько открывает дверь голубятни и вглядывается в окна домов через дорогу в поисках новой жертвы. И если кто-то в этот час не спит, если в каком-то окне будет гореть свет — он может захотеть подобраться поближе. А ведь никто не знает, что случается с теми, к кому он приходит; несомненно, что-то ужасное, такое, что даже смерть была бы для них благом.

Последнее — что даже смерть была бы благом — и подкосило крайне впечатлительного ребёнка, которым я был. В ту ночь я почти не спал, как и в несколько последующих. Многие из последующих. Лежал в темноте, время от времени подкрадываясь к окну и вглядываясь во мрак, где у всех на виду затаилось в железном ящике зло, лишённое очертаний. Бог весть сколько раз я устраивал истерики, умоляя маму установить на окна стальные решётки. Образ маньяка, конечно, со временем померк для меня, утратил антропоморфность. Да и, не будучи таким уж дураком, я довольно быстро раскусил мотивы братца. Но к тому времени уже было поздно, я уже присмотрелся к этой невзрачной будке. Поздно, ибо, клянусь, после захода солнца узкая дверца в стене голубятни действительно иногда открывалась сама по себе.

* * *

Люди в городе в самом деле время от времени пропадали, и в этом, пожалуй, нет ничего необычного. В России постоянно исчезает огромное — сотни каждый день — количество людей, без предупреждения, без повода и следа. Просто пропадают в никуда. Иных находят, часто даже живыми. А некоторых — нет. В тот месяц, когда я познакомился со своим пожизненным страхом, в нашем районе пропали мать с маленькой дочерью, возвращавшиеся вечером домой из группы продлённого дня, а следом и ещё одна женщина. Последний раз ее видели заходящей в подъезд, но до квартиры она так и не дошла. Да, грешили на маньяка, устраивали патрули и поисковые партии, но долго общественный интерес не продержался.

Однако у меня, вы понимаете, была особая мотивация, и все десять школьных лет я отслеживал сообщения о пропавших без вести людях. И животных. В нашем районе очень часто пропадали домашние питомцы. У меня до сих пор хранятся общие тетради с записями, распечатками и газетными вырезками, а также кипа объявлений, снятых со столбов: пропал Барсик, потерялся Рекс, приметы...
Наш город, как чёрная дыра, откровенно портил статистику всему региону. Местных «потеряшек» стабильно не находили. Менялись только плохо напечатанные лица на стенде возле отделения милиции. Наслоения многих потрёпанных дождями и ветром листов, на которые мало кто обращает внимание. Разыскивается, разыскивается, разыскивается... Вышел из дома и не вернулся, был одет...
Да, время от времени кто-нибудь пропадает, чтобы никогда не найтись. Сколько же всего их было? Чьи-то сыновья, отцы, матери. Я считаю, как минимум один-два человека каждый месяц, на протяжении десяти лет. Думаю, последним, что видели все эти люди, каждый из них, был распахнутый бездонный зев маленькой дверцы, ведущей в черноту.

* * *

Я вёл также журнал наблюдений. Хранил его за батареей, втайне от родных. Всё, касающееся голубятни, тщательно задокументировано на пожелтевших листах в клетку. Это успокаивало, дарило иллюзию контроля над ситуацией. Я поставил себе целью не стать очередной единицей в статистике.
Найди кто-то мой журнал, и встречи с психиатрами было бы не избежать. Я не обманывал себя на этот счёт.
Выглядело это примерно так:

Двадцатое апреля, шесть часов утра. Сегодня тварь выходила на охоту, третий раз за месяц. Чёртова бездонная глотка. Дверь была открыта всю ночь. Увидеть опять не удалось, уснул в районе четырёх часов. Сейчас дверь закрыта.
Первое июня, десять часов вечера. Ещё один фонарь разбит. Обнаружил во время ежедневного обхода. Разбит, не перегорел, как и все до него. Осталось два работающих фонаря, затем оно сможет подойти прямо к дому в темноте.
Пятое августа, пятнадцать часов. Дядя Петя, поставивший возле забора столик и скамейку, не появлялся с начала лета. Сосед по гаражу его также давно не видел. Вчера за столиком сидели незнакомые мужики. Придется сломать, пусть уходят.
Одиннадцатое января, десять часов утра. За последние две недели дверца хлопала трижды. Пьяные — лёгкая добыча. Но не из местных алкашей: их либо не осталось, либо пьют не здесь. Интуиция?
P.S. А бомжи пропали уже давно.
Пятнадцатое января, тринадцать часов. Вернулся с разведки. Тварь должна быть сыта. Знакомый гул, похожий на трансформатор, и птичья вонь. Никаких голубей нет и близко, как всегда. На одном из столбов — свежая надпись маркером: «Игорё». Не дописана. Подобрал маркер.
Четвёртое марта, два часа ночи. Снова уснул на посту. Проснулся от ужасного собачьего лая за окном и звука захлопнувшейся железной двери. Кажется, собаке было очень больно, но лай быстро удалился и пропал. Не прервался, а как бы затих вдали.
Восемнадцатое мая, двадцать часов. Молодая женщина с коляской третий вечер подряд гуляет по дороге туда и обратно. Хотел подняться на крышу и кидать с неё камни, чтобы перестала. Но испугался. Не что поймают, а... лучше она, чем я или мама.
Двадцать второе мая, шестнадцать часов. Во время обхода нашел коляску в кювете у трассы. Грязная, колесо сломано. Та самая. Пустая. Что если заплатить кому-нибудь, чтобы заварили дверь?
Четырнадцатое октября, семь утра. Договорился с Андреем, показал видеокамеру. Идея передачи о страшных местах города ему понравилась. Сегодня идём сперва в заброшенный корпус больницы, затем в голубятню. Сказал ему, что она странно гудит. Я буду снимать с дороги, а Андрей войдёт внутрь. Господи, как страшно.
Четырнадцатое октября, полночь. Дверь открыть не удалось, Андрей работал ломиком десять минут. Потом он уронил фомку, неловко повернулся и почти упал с лесенки. Вернулся на дорогу, очень странно посмотрел на меня и ушёл, не произнеся ни слова. В десять вечера его мать сказала по телефону, что он ещё гуляет. Я только закончил пересматривать запись, на ней ничего не видно. Но мне кажется, что, когда он уже уходил, дверь слегка приоткрылась. Я не стал забирать фомку.
Семнадцатое октября. Андрей пропал.

* * *

Вот такой у меня был журнал. Единственное подобие дневника, которое я когда-либо вёл. День за днём и ночь за ночью продолжался этот ад (косвенное представление о котором вы, надеюсь, получили), пока я не сбежал из города сразу после выпускного. Но до этого я всё же попал в голубятню. За день до отъезда я получил шанс заглянуть в ящик Пандоры, что сделало бегство неизбежным.
Отчасти поэтому сейчас я здесь, на кухне своей старой квартиры, которую у меня так и не поднялась рука продать, пока ещё была возможность. Клеёнчатая мамина скатерть липнет к локтям, пока я пишу этот текст.

Я нахожусь здесь потому, что некоторые истории нужно заканчивать. А эта история закончится лишь тогда, когда я перешагну порог голубятни и закрою за собой дверь.

Я вижу её отсюда, когда поднимаю взгляд над страницей. Я чувствую многократно усилившиеся гудение и вибрацию, как от трансформатора в грозу, исходящие от неё. Похоже на дрожь нетерпения. Средоточие моих кошмаров, по злой иронии ставшее ловушкой для тысяч невинных людей. В это время года темнеет быстро, и скоро мне останется наблюдать только до боли знакомый силуэт на фоне звёздного неба. И глубина пропасти над нами будет вполне сравнима с тем, что ждёт меня там, внутри. Бездонная разверстая пасть ужаса, что ведёт не к иным далёким мирам, но внутрь меня самого, и внутрь тебя, мой читатель, внутрь любого из хрупких самонадеянных созданий, столь мало знающих о себе самих. В наиболее отвратительные глубины, которых не достигает даже эхо человеческого. Туда, куда единожды был проложен путь.

Насколько сильным должен быть страх, чтобы предмет, на котором он сфокусирован, претерпел отвратительную трансмутацию, превратившись в нечто иное? Сколько детского ужаса и наивной веры в зло нужно вложить в обычную старую ржавую будку, чтобы со временем обратить её в гнойную пульпу на теле нашего мира, в гангренозный незаживающий прокол ткани реальности, открыв доступ хищным бесформенным теням, что таятся на самом дне всеобщего бессознательного?

Я сам породил это зло, непостижимым образом заставив привычные законы бытия отступить перед силой напряжённого ожидания, и только я могу попробовать его искупить. Запечатать прореху, обратить страшный сон вспять, не дать ему распространиться ещё больше. Я знаю это с того самого дня. До сих пор мне недоставало мужества, но сейчас я готов.

За стенами моей квартиры царит полная тишина, и, когда я выйду на пустырь, ни одно окно соседних домов не осветит мне путь. Заброшенная и разграбленная школа, поваленные заборы, пустые остовы домов, покинутые строения сопровождали меня на пути сюда от автовокзала. Так много лет минуло с тех пор, как я спасся бегством. Наполовину опустевший, пришедший в упадок посёлок с разбитыми дорогами, разбитыми витринами магазинов, погасшим освещением и странным запахом в застывшем воздухе. Медленно распространяющаяся язва, где отравлено само время, а тлен оседает на губах при каждом вдохе. Граница была нарушена. Здесь ещё живут люди, конечно живут... Всегда есть те, кому некуда уезжать. Те, кто не может позволить себе бросить всё и отправиться туда, где хотя бы поют по утрам птицы, не так удушлив воздух, а сны не столь мучительны и тревожны. Какими экономическими причинами объясняют они себе происходящее? Или они слишком раздавлены соседством, на которое я однажды их обрёк, чтобы задаваться вопросами? Как бы то ни было, я нахожусь в эпицентре, вокруг нет никого, и, когда последний луч солнца скользнет по пыльным окнам девятых этажей, похоронным набатом прогремит распахнувшаяся дверь того, что некогда было обычной голубятней среди заросшего пустыря.

Тогда я поставлю точку, положу сверху свои старые тетради и выйду во двор. Пройду сквозь траву, подымусь по пяти ступеням и войду в свой личный храм безумия, тем самым завершая круг. Этим я надеюсь восстановить нарушенную мембрану, вернуть нормальный ход вещей, если ещё не слишком поздно. Это всё, что я могу.

В ту ночь, много лет назад, следуя минутному отчаянному порыву, будучи молод, пьян и храбр до изумления, я распахнул эту дверь. И дверь поддалась. Закрыв рукавом лицо от ударившей в нос вони, той самой вони птичьего помёта, я шагнул вперёд... и был вознаграждён пониманием. Природа этого места оказалась до обидного проста и очевидна: безмысленная алчная дыра, не больше и не меньше того. Поющий колодец, которого не могло, не должно было быть, распахнулся у меня под ногами, прямо в стальном полу проклятой голубятни, такой бесконечно жуткий, но притом и манящий, с уходящей вглубь цепочкой скоб. Так воспринимал это мой измученный мозг, ведь надо же было хоть как-то воспринимать увиденное. Не было никогда никакого Буки, выходящего ночами на охоту. Все эти несчастные шли сами, стоило только позвать тем древним языком, что был понятен, вероятно, ещё рептилиям. Что есть реальность — всего лишь способ восприятия. Что есть наш разум, как не хрупкая ладья на штормовых волнах всемогущего и слепого океана? А сам мир — набор условностей, которые мы, люди, негласно договорились разделять. Но иногда этот баланс нарушается... На поверхности появляется воронка, по мере насыщения и роста захватывающая всё новые и новые души. И люди шли. Бросали свои дела и заботы, поднимались по ступеням, а затем спускались, растворяясь, во впервые открывшуюся им пропасть; не в силах противостоять, перехватывая скобу за скобой, вступая в самые потаённые свои кошмары, пока их беспомощный разум вопил, бился и трепетал, запертый в дальнем углу мозга, обречённый стать свидетелем всему, чего человечество когда-либо боялось. Та же судьба, но во сто крат худшая, ждёт и меня.

Дверь открыта. Мне пора взглянуть в лицо бездне. Прощайте.

2017   Безумие   Дети   Фантасмагория

Без птиц

Я просто в какой-то момент понял, что птиц нет. Это был их капитальный просчет. Просчет, который я запросто мог и не заметить. Ну скажите честно, часто вы сами обращаете внимание на наличие или отсутствие этих комков перьев? Вот и я нет. Как-никак, я не какой-нибудь там рейнджер или полусумасшедший орнитолог.

Если подумать, птицы — страшные твари. Вы видели, как они ходят, дергая маленькими головами? Те же голуби, эти летающие помойные крысы. Мы просто привыкли, что есть такие вот штуки, они издают такие-то звуки. Интересно было бы посмотреть на реакцию человека, впервые в жизни увидевшего какую-нибудь канарейку.

Но я отвлекся. Они выдали себя тем, что попросту не добавили сюда птиц. Ни перебирающих поутру ногами по подоконнику голубей, ни трагично каркающих среди голых ветвей осенних тополей ворон. Ни одной пернатой твари. Кошку я видел, а вот птиц... Птиц — нет. С этого момента я понял. И стал свободен.

Дальше я уже волей-неволей подмечал и другие шероховатости симуляции. Задержка перед ответом у какой-нибудь кассирши в магазине, нехватка полигонов у плаща «случайного» прохожего. Зацикленная короткая анимация хвоста дворовой кошки. В конце концов, наверняка я принял участие в каком-нибудь раннем бета-тестировании, так что будем снисходительны к разработчикам: по большому счету реальность представала вполне убедительной. Не помню, как надевал шлем виртуальной реальности, или что там у них за технология, но ведь было бы странно, если б помнил. Это раньше времени разрушило бы эффект присутствия. Они здорово постарались, до этой фигни с птицами я, можно сказать, ничего и не подозревал, спасибо ложной памяти.

Но черт побери, как можно было забыть такой важный элемент пейзажа? Что, летающие объекты пока не поддерживаются движком? Перья трудно рендерить? Спрошу на выходе.

Я начал развлекаться. Виртуальная вселенная ожидаемо похожа на осознанный сон: делайте что хотите, никто вас не осудит. С их стороны было совершенно правильно не озвучивать изначально правила и цель игры, ведь самое интересное именно в том, чтобы самому собрать все кусочки головоломки. Я не собирался превращаться в манчкина и некоторое время терпеливо отыгрывал своего персонажа (вроде какого-то прыщавого продавца из салона мобильной связи в небольшом городке; по сюжету у меня даже была девушка и старенькие родители). Но не забывал и про эксперименты, конечно. Проверял реакции и способности к импровизации у NPC (у них обнаружился достаточно слабенький AI, кстати), и даже разобрал парочку, тестируя разрушаемость объектов. Я же тут для тестирования, как-никак. О, тут все было на высшем уровне. Я бы даже предложил разработчикам снизить натуралистичность, если они не хотят видеть на своих серверах орды садистов-психопатов, слоняющихся в поисках очередной жертвы.

Меры сдерживания также присутствовали, но какие-то совсем уж невнятные. Местных растерянных полицейских обставил бы и ребенок. То ли сложность была заведомо занижена на период бета-тестирования, то ли я прямо не знаю. На всякий случай все такие истории я подмечал для будущего отчета, пока не придумал использовать этот диктофон. При выгрузке, думаю, проще будет извлечь аудио, а то я не большой любитель сочинять простыни текста.

Кстати, они выбрали не самый очевидный способ ограничить для пользователя карту. Обычно делают невидимую стену, которую персонаж не может пересечь, или какие-то нелепые препятствия. Здесь же ты можешь идти к горизонту бесконечно, но смысла нет: для тебя на лету генерируются бесконечные одинаковые поля, вынуждая рано или поздно повернуть назад, к песочнице в виде провинциального поселка. Вот, а еще очень не хватает саундтрэка, но это уже вопрос к сценаристам.

Итак, возвращаясь к цели игры. Да, я прошел главный квест! Это было совсем непросто и не очевидно, должен признаться. Пришлось долго ползти от одной зацепки к другой. Остался последний штрих, и я уже вижу, как на горизонте формируется какое-то черное облако, за которым, очевидно, последуют титры. В руке я сжимаю главный квестовый предмет — очки учительницы математики из местной школы. Я же говорил, что неочевидно, ага? Да уж, намудрили. Но больше спойлеров на всякий случай не будет. Я сейчас стою среди кладбища, со стороны домов приближаются сирены — проснулись, наконец. Но они не успеют, we have a winner! Хе-хе. Скорее бы уже, а то вся одежда пропитана кровью, и это не особенно приятно. Ну что сказать, я хотел бы пройти тихо, но ближе к концу пришлось пополнить арсенал и тупо танковать. Надо дать ребятам понять, что игра, допускающая такой уровень жестокости, ни одну комиссию не пройдет.

Ха! Вы не поверите! Облако на горизонте — это огромная птичья стая! Видимо, следили за моими комментариями и наспех нарисовали. Летят прямо сюда. Скорее бы. Скорее...


— Я не знаю, что с ними делать!
— Игорь, перестань...
— Нет, у меня просто опускаются руки!
— Уверен, решение есть. Мы его найдем.
— Три месяца! Три месяца ищем. Дедлайн в апреле! Что будем делать? Что инвесторам покажем — вот это вот?
— Ну что ты от меня хочешь, Игорь? Что ты предлагаешь?
— Ты прекрасно знаешь, что я предлагаю. Это тупик. Мы не добьемся предсказуемости и реалистичности поведения одновременно. Технология — сырая, мы их не контролируем.
— И что, откатить к шестому релизу и жестко заскриптовать всех NPC? Ты понимаешь, что основной фишкой, которую мы продавали, были именно самообучающееся окружение на нейросетях?
— Нет, давай лучше игроков будут регулярно расчленять ополоумевшие персонажи! Коля сказал, что еще раз на него нападут, и он уволится! С ним половина QA уйдет сразу! И все, мы в жопе. Посмотри на последнего: продавец мобильников развалил и вырезал половину города! Все исключения обошел, каждый раз что-то новенькое, блядь, мы никогда всего предусмотреть не сможем. Да что с этими ублюдками не так.
— ...хорошо. Хорошо, еще сто прогонов, и если не будет динамики, то откатываем. Ок? Все, что можно, порежем. Волю, эмоции... Будет ядро и захардкоженные скрипты. Примитивно и безопасно. Договорились?
— Договорились...
— А продавца Коле отдай, вместе с последним дампом памяти. Надо же понять, чего он там себе напридумывал такого. И это, что там с птицами?
— Птиц раскатили, вроде нормально все. Сейчас распределятся по карте и можно тестить.

2017   Безумие

Пожалуйста, пусть он умрёт

Привет.

Я стал абсолютно случайным свидетелем совершенно ублюдочной истории. И я должен всем рассказать. Я тоже живой человек, и мне страшно. Я не могу нормально спать уже неделю. Я не буду добавлять ничего от себя сверх необходимого для понимания сути события, и не собираюсь ничего уточнять. Я замазал некоторые вещи, конкретные ориентиры, такие, как адрес дома. Это и так больше того, что я мог себе позволить. Те, кто всерьез заинтересуются, легко найдут все данные сами. Сперва я не собирался разевать пасть вообще, но это всё очень, очень ненормально и неправильно. Может, кто-то посильнее меня возьмется за поиски правды о причинах случившегося, а мне надо просто очистить свою совесть перед парнем по имени Андрей.

Мне кажется, что Андрей все еще жив. И это самое страшное. Я ото всей души желаю ему смерти.

∗ ∗ ∗

Первая часть истории — это последние записи из блога в ЖЖ. Блог велся много лет, я выбрал только значимые посты. Этот блог я нагуглил примерно за полчаса, когда сел искать информацию об Андрее.

Вторая часть — карандашные записи на обоях. Я привожу их не целиком, только выдержки, чтобы судьба парня стала вам понятна. К тому же там слишком много личного, а на то, чтобы перепечатать все записи, ушла бы не одна неделя.


Часть I. Блог.

Запись от 08:22 25.10.████
Офигеть, наш дом расселяют, весь целиком. Вчера весь дом под вечер здорово так тряхнуло, качалась люстра в зале и звенели тарелки в сушилках, но ничего не разбилось. Вроде слабого землетрясения, хотя было похоже больше на пять секунд сильной вибрации всех стен, а не на толчки. Подскажите-ка, когда в Москве в последний раз фиксировали землетрясение? Полагаю, никогда. При землетрясении должны быть отдельные толчки?
Я не успел про это написать, а сегодня с утра какие-то административные тетки в сопровождении ментов бродят по квартирам с подписными листами. Запретил матери подписывать что угодно. Сейчас надо ехать на работу, во дворе кипиш, и кто-то говорит в мегафон. Посмотрю по пути, потом отчитаюсь.
Запись от 14:41 25.10.████
Вообще непонятно, что происходит. Когда шел к остановке, уже подвозили лысых солдатиков в крытых грузовиках. Толстый мент перекрикивал бузящих людей в свой матюгальник и говорил, что по результатам исследований наш и соседний дома, то есть почти весь двор, признаны ядовитыми. Типа при строительстве чего-то намешали в бетон, дома были экспериментальными, а теперь выяснилось, что стены выделяют яд, и МЫ ВСЕ УМРИОМ. В муках. Если срочно не эвакуируемся. Жители крыли мента болтами и требовали объяснений. Ещё мент утверждал, что про землетрясение ничего не знает, у него, мол, инструкции.

UPD: Звонил матери, солдаты строят временный лагерь из бытовок на территории почтового ящика, никто толком ничего не объясняет, толкуют про вредные материалы и что нужно срочно съезжать. В соседних домах вроде землетрясения не замечено (дико «довольные» происходящим жильцы сказали). Постараюсь сегодня раньше уйти с работы.
Запись от 00:10 27.10.████
Отвечаю на вопросы в комментах. Мой адрес: ███████ ████████ 3к2, я тут с детства живу (сейчас с матерью). У нас две длинные девятиэтажки и панелька стоят буквой П (мой дом — правая ножка), расселяют обе высотки. Кипиш продолжается в вялотекущем режиме, во дворе ходят люди с фонарями, и кучкуются жители. Днем приезжали пиджаки из администрации или управы, не уточнил. Что-то втирали и уговаривали для нашего же блага не спорить. Говорят, предоставят новое равноценное жилье в этом же районе. Солдаты оккупировали ящик, интересно, будут силком выселять? Подгребайте кому интересно.
Запись от 13:15 27.10.████
Докладываю обстановку. Телевизионщиков не видно. Кто-то уже начал съезжать, поверив в яд в стенах. Оказывается, в двух наших домах живет просто дофига людей. Мать сомневается, скооперировались с соседками. Держу с ней связь, как с полевым агентом. Я лично не знаю, что и думать, со здоровьем никаких особых проблем никогда не имел, хотя и вырос тут. А тут такая срочность, прям вот приказ сейчас же всем в панике бежать.
Дома собираются сносить, кстати. Уже ставят вокруг заборчики, огораживают весь двор: кое-где жители заборы уронили. Говорят, кому-то уже предлагали варианты для расселения на выбор, вроде даже метраж увеличивают за неудобства. Администрация трясет документами и напирает на то, что это все за ради нас и глупо жаловаться.

UPD: Почтовый ящик — это так мать и все местные называют корпус совкового еще НИИ, который у нас стоит в углу двора. Честно говоря, не знаю, почему именно ящик. Институт совсем маленький одноэтажный, по слухам есть этажи под землей, стоит за забором, но его весь из окон подъезда хорошо видно. Я даже не знаю, работает он или нет — мы пацанами лазили туда через подкоп, а сторож гонял. Сейчас там грузовики и бытовки вояк. Вояки вроде не быкуют на местных.

UPD2: Нет, про землетрясение офиц.лица ничего не говорят, зато среди жителей ходит упорный слух, будто метростроевцы что-то рукожопо прямо под нами взорвали (там вроде как техническую ветку строят), и теперь дома могут в любой момент рухнуть, ибо подземные пустоты и грунтовые воды; а вредное вещество — это такое прикрытие в пользу бедных. Пройду вечером под окнами, поищу трещины в стенах. Трясло всё-таки знатно.
Запись от 15:43 29.10.████
Мать все же решила съезжать, видимо, все серьезно, что бы там ни было. Говорит, предлагают хороший вариант в доме прямо через дорогу. Ну ок. Считай, новая двушка на халяву, если не обманут; только вещи и мебель геморрно перевозить будет, чувствую. Кстати о силе внушения и индуцированных психозах: люди жалуются теперь на плохое самочувствие, бессонницу и тошноту. Ну еще бы, так накрутить обывателей. «Дайте мне радиоточку, и я переверну мир».

Сосед, местный шизик, условно назовем его дядя Петя (потому что я хз как его зовут, просто пару раз мелочь выделял на опохмел), всем рассказывает, что мы стали жертвами секретного эксперимента. Мол, в-говне-мочёные из ящика что-то начудили, а нам теперь расхлёбывай. Дядьпетя утверждает, что служил в КГБ, и ему виднее. Делает таинственные глаза и божится всякого рассказать, под коим предлогом клянчит денег.

UPD: Телевизионщики проснулись, наконец. Ходят, берут интервью у жителей и горадминистрации. А еще строительная техника стягивается, и начали рубить деревья. Вот это очень жалко, у нас очень зеленый двор всегда был. С фига ли они так торопятся? Очко в пользу версии дяди Пети?
Запись от 08:03 02.11.████
Кончаем паковать шмотки. Вы когда-нибудь задумывались, сколько у вас вещей? Это звиздец, и, главное, чего ни коснись — все нужное. Человеку свойственно обрастать хламом.

Ходил смотреть новую квартиру: ну что, вроде нормально. Планировка похожая, только девятый этаж вместо восьмого. Ремонт даже есть, вот только страшноуродливые обои на кухне (моющиеся, в баклажан) придется переклеивать. Ключи под роспись отдали, нотариус, все дела. Я-то до последнего опасался найопки со стороны любимого гос-ва. Наш дворик стремительно пустеет. Я излишней ностальгией не страдаю, но все же как-то грустно.

Зато у меня будут места в первом ряду на шоу «взрыв тысячелетия». Они ж не собираются вручную дома разбирать?
Запись от 21:55 05.11.████
Господа, вы любите всякую мистику? У меня тут для вас таинственная загадка и загадочная таинственность. Окна нашей новой квартиры, я уже говорил, выходят аккурат на старый дом, и мне наши бывшие окна прекрасно видно. Так вот, по вечерам весь дом — темный, свет даже в подъездах не горит. Зато свет горит... в моей бывшей комнате! Явно электрический. Мы, когда съезжали, лампочки по-жидовски не выкручивали, но я железно помню, как, выходя из осиротевшей комнаты, щелкнул выключателем. А теперь там по ночам горит неяркий желтый свет. И вообще, разве не должны были отключить уже от всех коммуникаций? Что думаете?
Запись от 11:12 06.11.████
Касательно бомжей и прочих предположений из комментов: сильно сомнительно. Оказывается, когда дом готовят к сносу, двери всех подъездов тупо намертво заваривают. Сам видел, прямо сверху донизу заварена дверь, такая-то безысходность. Окна нижних двух этажей строители выбили и закрыли наглухо листами жести, посадили их на болты. Кошачьи лазы в подвал — и те перекрыты. Может, кстати, свет горит и днем, просто при солнце не разглядеть. Дата сноса назначена — на выходных, 11 числа в 11:30. Инструкции по всему кварталу расклеены: будут три предупреждающие сирены, а потом БА-БАХ. Взрывают по очереди, наш дом первый в расстрельном списке.
Запись от 21:05 08.11.████
Ну все, друзья, я решился. Спать спокойно не смогу, если не узнаю, что там за свет такой в моем окне. Жути нагоняет немножко, ага.

Выяснилось, что есть такие специальные люди, которые охотятся за недавно расселенными домами и лазают туда за «хабаром». Нас в такой спешке выселили, что хабара должно быть до задницы. Хотя кому весь этот хлам нужен — ума не приложу. Мне кажется, бравые сталкеры делают это просто из любопытства и шила в заднице. Действительно ведь интересно: заброшенный многоквартирный дом, исследуй — не хочу, главное внутрь пролезть.

Рассказал им детали: как запечатан, как охраняется, где лучше подходить. Возьмут меня с собой, ну и из солидарности проникать будем через первый этаж моего подъезда (плюс я рассказал, что в нашем подъезде на втором этаже вдова старенького профессора-коллекционера жила. Наборы сушеных бабочек, банки с препаратами и все такое. Это правда, я малой был у них в гостях, а вдова при переезде могла с собой и не забрать мужнино добро). Дату заброса назначили накануне сноса, раньше не успеть их группе собраться. Кстати, еще раз подтвердили, что на их памяти так оперативно ни один заселенный дом не раскидывали. Таинственная авантюра! Обязательно все в деталях расскажу, если менты за жопу не возьмут. Ну если даже и возьмут — все равно расскажу, только попозже. ;)
Запись от 01:54 10.11.████
Я только что видел человеческую фигуру в окне своей старой комнаты. В заброшенном и закрытом намертво доме. Я совершенно точно, на 110% уверен, что меня не переглючило. И нет, я не пил по поводу пятницы. Заигрался немного в меч и магию, пошел налил себе чаю, подошел к окну еще раз глянуть на цель предстоящего завтра проникновения со взломом. И в окне моей комнаты, все так же тускло освещенном, кто-то стоял. И, по-моему, смотрел вот прямо на меня. Я почти уронил чай. Вот теперь мне точно не по себе. Дом стоит темной длинной громадой и знакомым больше вообще не выглядит, из него как будто ушла вся жизнь (она и ушла). Кто там может быть? Да никого там не может быть.

UPD: Это пиздец, это полный пиздец. Фигуры в окне я больше не наблюдал, но тут МОЙ МОБИЛЬНИК ЗАЗВОНИЛ. Неизвестный городской номер. Я на всякий случай ответил (мать к подруге отчалила на выходные, может, случилось что). Знаете что? Истеричный хриплый вопль в трубку: «НЕ ХОДИ ТУДА НЕ ХОДИ НЕ ХОДИ В СТАРЫЙ ДОМ ПОНЯЛ НЕ ХО». Я сбросил и отшвырнул трубку, как раскаленную. Блядь, как страшно. Что-то я передумал насчет заброса. Что за херня, объясните мне? Телефон отключил, шторы задернул.
Запись от 14:21 10.11.████
Друзья, происходит что-то дико странное. Думаю, какой-то умник решил меня напугать. Ему это даже вчера удалось. Короче, по порядку.

На включенный утром телефон посыпались смски. Шесть от оператора: у меня четыре пропущенных звонка со вчерашнего городского и еще два с неизвестных номеров. Не гуглятся. Две смс содержательные, еще с двух незнакомых номеров (уже других). Вот текст:

1) «Не лезь куда собрался».
2) «Приветик!!Не ходи в старый дом плииииз :D».

Первый номер не отвечает, второй вне зоны доступа.

У меня были планы на утро, а именно, сгонять в магазин и купить муравьиную ферму, я обещал тут рассказать. Вкратце, у сына близкой подруги матери, к которой она и поехала, день рожденья, и он — неплохой малый, любит всякие эксперименты и энциклопедии. Муравьиную ферму он давно хотел: это такой прозрачный аквариум, куда сажаешь муравьев, и они строят колонию. Заодно я хотел купить фонарик.
И вот я выхожу из квартиры и вижу краем глаза, как на пол планирует какой-то листок. Это была записка. Угадайте, что? Да, от руки написанное «Не ходи в тот дом, брат». Брат, млять.

На обратном пути от метро я присел покурить на скамейку в маленьком парке. Мне хотелось как следует обдумать происходящее. Почти сразу на другой конец скамьи сел какой-то невзрачный мужичок и стал искоса на меня поглядывать. Это бесило, тем более, пустых скамей вокруг навалом. Я встал, чтобы пойти домой, и тут этот мужик, явно стесняясь, ко мне обратился: «Слушай, друг... Ты бы это... Кхм. Ну. Сиди лучше дома сегодня.»

Я и так был на взводе, а тут откровенно не выдержал. Как по мне, шутка затянулась. Я схватил мужика за куртку и сказал объясняться на месте. Он задергался, но я малый довольно крупный, как вы знаете. Он сказал, что ему просто ночью кто-то звонил, не назвался, рассказывал, что такому-то парню, зовут Андрей, угрожает опасность. Он, мол, решил залезть в один пустой дом, а это для него ужасно опасно, и нужно его предупредить и отговорить во что бы то ни стало. Что опасного-то — не уточнил. И сказал, что примерно в такое-то время Андрей пойдет через парк, описал внешность. Мужик сперва не воспринял всерьез, но голос в трубке звучал отчаянно, вот он и решился.
Мужика я отпустил и извинился. Мне показалось, что он не врал, а правда хотел как лучше.

А теперь что я обо всем этом думаю.
Я всегда ценю хорошую шутку, но это перебор. Если утром я начал было сомневаться, то теперь я точно слазаю в старый дом. А ты, шутник сраный, можешь уже завязывать. Я уверен, что ты это прочитаешь. Мужик тебя спалил. Моя ошибка в том, что со сталкерами я договаривался на форуме публично. То, что ты узнал даже мой новый адрес — меня напрягло. А когда я напряжен, я злюсь. Встречу тебя — об колено поломаю, так и знай. Подурачился и будет, маньяк, млять. И прекрати дойопывать посторонних людей. На этом всё.

UPD: В целом согласен, фигуру в окне это не объясняет, если только шизик-шутник специально ради этого туда не полез, в чем я лично сомневаюсь. Ничего, забросимся — посмотрю, что к чему.
Запись от 01:15 11.11.████
Ну вот и все, я собрался, оделся соответственно случаю, во все «дачное», в фонарик батарейки вставил. Чувствую себя Калле Блумквистом. Ждите разгадки таинственного света-в-окошке, а потом репортажа о сносе.

UPD: Проверил почту, три сообщения от новых адресатов: «Мужик, я не знаю кто ты, но не делай того, что собираешься, сиди дома» — ну и так далее, в общем, понятно, уже не интересно.

Часть II. Заброс.

Вы прочитали последнюю запись, которую Андрей оставил в своем блоге. Теперь необходима моя прямая речь.

Я — один из тех, кто забрасывался с Андреем в его бывший дом. Именно я переписывался с ним на нашем форуме, в ветке про расселенные дома. Мы встретились в 01:30 11 числа, быстро познакомились и пошли на объект. Дом охранялся (вневедомкой или ЧОП — неизвестно), но не особо тщательно. Приладив лестницу к заранее выбранному окну, мы болторезом перекусили крепеж и как можно тише отогнули угол оцинкованного листа. Когда все залезли, стремянку втянули внутрь. Все по обычной схеме. Новичок в таких делах, Андрей вел себя более чем профессионально. Мне жаль, что уже нет шанса познакомиться с ним ближе.

Мы начали осмотр с квартир первого этажа (те, что были заперты — вскрывали по возможности). Хабара было действительно много, как на корабле-призраке — жильцы многое оставили в спешке. Как уже говорилось, на моей памяти такая короткая дистанция от начала расселения до сноса была заявлена впервые.

Андрей побродил с нами по первому и второму этажам, затем сказал, что хочет подняться в свою квартиру. С ним никто не пошел, мы хотели пройти все квартиры планомерно и, в идеале, успеть вылезти на крышу. На все у нас было заложено не более часа.

Я светил, пока К. (другой участник заброса) монтажкой пытался отжать дверь запертой квартиры на втором этаже. Я видел, как Андрей поднялся по заваленному мусором лестничному пролету и скрылся наверху. Я видел Андрея последним.

Спустя 30 минут, когда случилась тревога, мы шуровали на четвертом и пятом этажах, а Андрей все еще не вернулся. Возможно, кто-то из нас неосторожно светил фонарем в окна, но это было бы странно, так как все ребята опытные. Фотовспышка исключена: у нас правило, если и брать с собой фотик, то вспышка отключается и на всякий случай заклеивается. Никто из наших не шумел. Как бы то ни было, что-то всполошило людей внизу. Раздались крики и голоса, и из окон мы выпалили людей с фонариками во дворе дома. Потом открылись ворота упомянутого в блоге НИИ: выбежало человек двадцать солдат и несколько гражданских. У солдат было оружие. Объяснять не надо, что так дома под снос у нас не охраняют.

Понимая, что мы встряли, я объявил срочную эвакуацию. На случай запала у нас тоже был план. К тому же точка залаза находилась на другой стороне дома, дом длинный, у нас все шансы по-тихому уйти. Я бросил рюкзак и побежал наверх, чтобы забрать Андрея. Он упоминал, что жил на восьмом этаже.

Пару раз пришлось перелезть через брошенную на лестницах старую мебель, на пролете с седьмого на восьмой ноги утонули в обрывках обоев и другом мусоре. Добравшись на место, я увидел свет в одной из квартир. Горела настольная лампа, в других комнатах не было ничего. Я шепотом звал Андрея, матерясь про себя. Проверил все квартиры, поднялся на девятый и проверил там. Посветил: люк на чердак закрыт на замок. Я никого не нашел, Андрей просто исчез.

Времени у меня больше не было. Я решил, что оставлю лестницу, и пусть он потом выбирается с объекта сам. Своя жопа дороже, тут речь явно идет не просто о ночи в отделении. Но по пути вниз я понял, чем меня еще в первый раз привлекла куча обрывков обоев, в которой по щиколотку тонули ноги. В темноте я заметил это чудом.

Во-первых, куски бумаги в розочку были сплошь исписаны карандашом. Это тянуло по объему текста на войну и мир. Во-вторых, вся куча состояла из совершенно одинаковых обрывков.

Повинуясь порыву любопытства, обливаясь потом и с бешено колотящимся сердцем, я собрал с пола столько, сколько мог унести, часть засунул под ветровку, часть обнял — и с этой огромной охапкой побежал дальше. Я взял не все, не больше половины, а что-то потерял по пути. Уже снаружи, перебегая через дорогу по направлению к заранее намеченным неосвещенным гаражам, я услышал крики появившихся из-за угла дома людей. Даже опасался стрельбы в спину, учитывая прочие обстоятельства. Но никто не стрелял.

Дайте-ка я еще раз объясню, зачем потратил столько времени на сбор бумаги. Обрывки обоев исписаны от руки различным текстом, но сами обрывки — одинаковые практически абсолютно. Форма. Сходная линия отрыва. Ворсинки на ней. Присохшие следы клея и прилипший кусочек штукатурки в одном и том же месте, дырка от гвоздя. Я готов поставить что угодно на то, что эти обрывки идентичны даже на молекулярном уровне.

На этом я заканчиваю свой вклад в описание случившегося. Ниже дан без каких-либо изменений текст с некоторых из листов, расположенных мной приблизительно в хронологическом порядке (если в данном случае этот термин вообще уместен). У меня ушло порядочно времени на расшифровку, и в процессе волосы много раз вставали дыбом. Часть листов пронумерована. Читайте. Выводы делайте какие хотите, свой долг я считаю исполненным и снимаю с себя всякую ответственность.

Часть III. Записи на обоях.

Неподписанный лист
Кажется, я в ловушке. Мне нужна помощь. Меня зовут Андрей Александрович Глебушкин, я нахожусь по адресу Москва, ВАО, ул. ███████ ████████ 3/2, пятый подъезд, кв. 175. Мне кажется, что я оказался в какой-то ловушке аномального свойства. Мне кажется, какой бы дичью это не выглядело, что я сдвинулся назад во времени и оказался заперт в доме, подготовленном под снос. ███████ ████████ 3/2, я здесь, не могу покинуть пределы двух верхних этажей. Но, видимо, могу передавать «наружу» записки. Если мне никто не поможет, дом взорвут вместе со мной внутри завтра же утром. Я не понимаю, что происходит, но надежд уже почти не осталось.
Неподписанный лист
Происходящее чудовищно, я ничего не понимаю. Необходимо сложить все в систему.
По порядку: я проник в собственную старую квартиру, чтобы выяснить, почему в ней горит свет. Это оказалась старая настольная лампа, стоящая на паркете у батареи. Еще мамина лампа, у нее всегда заедала кнопка. Никакой загадки. Я подошел к окну, и вот тут это случилось — землетрясение, как в первый раз, но гораздо сильнее. Я очень испугался, так как решил, что снос дома перенесли, и сейчас все здание превратится в груду кирпичей. Но это бы не взрыв, а какая-то вибрация: вибрировали стены, стекла, воздух, даже зубы в черепе и глаза. Я ощущал отвратительную вибрацию всем телом, а потом все резко прекратилось.
Я все еще стоял у окна, согнувшись и держась руками за живот, а когда поднял голову, то увидел, что в окне моей новой квартиры в доме напротив горит свет! А потом в окне пустой квартиры появилась фигу

Вот черт, млять, я, кажется, понял, черт черт черт черт

Судя по всему, сейчас вечер десятого октября. По моему же субъективному времени, сейчас должен быть вечер одиннадцатого. Меня зовут Глебушкин Андрей, я нахожусь по адресу ███████ ████████ 3/2, пятый подъезд, восьмой этаж. Если читаете это, пожалуйста, помогите мне!
Лист, помеченный «2»
Система, нужна система. Важно соблюсти последовательность. Я все понял, сейчас паника прошла. Что было. Я подошел к окну, началось «землетрясение», я оказался на сутки в прошлом вместе со своей квартирой, двумя соседними квартирами, лестничной площадкой и куском лестницы, ведущей вниз. Все это сдвинулось вместе со мной. Все это я назвал «пузырь». Он неровный.

Я в петле. В десятом гребаном ноября. Не могу покинуть этот пузырь. И я видел СЕБЯ.

Система! Я не могу покинуть пузырь, потому что упираюсь в абсолютно непроницаемую и прозрачную стену. Так в фантастике описывали силовое поле. Предметы сквозь него проходят. Есть и некоторые иные закономерности. Исследовав свою тюрьму, я определил ее границы, оторвал отклеившийся кусок обоев и стал делать заметки найденным на полу карандашом. Потом выкинул записку сквозь стену пузыря — она просто спланировала на площадку ниже. В окне я видел самого себя десятого числа. Тогда же, субъективные сутки назад, я-в-тапках-и-с-кружкой-чая увидел себя в окне пустого дома и пошел писать пост. За пределами моего пузыря — время примерно с двух ночи десятого по два часа ночи одиннадцатого, и это замкнутая петля. В ее конце я в компании сталкеров браво вламываюсь в окно, с фонариком и в экипировке, и я, семью этажами выше, до крови впиваюсь пальцами в лицо, оставляя на щеках красные полосы. Происходит СДВИГ.

Голова разламывается при попытке все это понять. Сопоставить факты. Я старее, чем он, потому что при СДВИГЕ я сохраняю всю память. Невозможно представить, насколько старым я могу здесь стать. Но синхронизация невозможна. Кричать — бесполезно. Мои истошные крики должны быть слышны — но дом десятого числа был пуст, и я напрасно оглашаю воплями темную шахту подъезда. Надеяться, что он заметит мои покрывающие пол площадки послания — бесполезно. Потому что я их уже не заметил, когда поднимался сюда.

Когда происходит сдвиг, все внутри пузыря возвращается к состоянию на два ночи десятого. Кроме моей памяти — она непрерывна. Например, возвращается удобно свисающий кусок этих самых обоев и неисписанный огрызок карандаша. Но то, что я выталкиваю из пузыря — оно сохраняется. Я могу создавать дубликаты предметов. Если бы в этом еще был смысл.

Господи, какой кошмар.
Лист, помеченный «12»
Я помню всё, но голода и жажды нет. За отведенные мне повторяющимся циклом сутки особенно не успеваешь проголодаться. Солнце восходит и заходит, одни и те же люди и машины под окнами. Скоро я запомню их все. После обеда прибегают дети, чертят на чистом асфальте над теплотрассой классики и под громкую считалку играют на дороге минут пятнадцать. Прямо подо мной, а я просто смотрю на них сверху, раз за разом.

Ни в одной из доступных мне комнат я не могу открыть окно, чтобы пускать самолетики с просьбами о помощи. Но смотреть удобнее всего из моего окна: здесь пузырь заканчивается в паре сантиметров от стекла. У меня тут маловато развлечений.

Раз, два
Это не только слова.
Три, четыре
Меня нету в этом мире.

Свет и телефон работают. Телефон я нашел у соседей. Конечно, сперва я позвонил себе. Только напугал, но напугал, как видим, недостаточно. Телефон подруги матери, к которой она поехала, я не знаю. Менты, МЧС и прочие не воспринимают всерьез. Когда обманываю, сочиняя разнообразные истории, они приезжают к опечатанному дому, говорят внизу с охраной и уезжают. Вероятно, проклиная про себя чертовых телефонных хулиганов. Теперь большую часть цикла я лежу на полу и набираю телефонные номера наугад. Сперва делал это хаотично, потом перебором. Сколько времени уйдет на то, чтобы перебрать все возможные номера? Что ж, времени у меня теперь в избытке.

Пять, шесть
У меня для вас есть весть.
Семь, восемь
Как наступит осень.
Девять, десять
Вас всех повесят.

Когда трубку берут, я пытаюсь уговорить людей связаться со мной, передать очень простое сообщение: «НЕ ХОДИ». Под разными предлогами. Изредка кто-то даже соглашается. Я не верю, что это сработает. Конечно нет. Ведь я уже здесь. Уже не послушал предостережений. Просто очередной гребаный парадокс.
Лист, помеченный «84»
Неужели совсем никакого выхода нет?
Лист, помеченный «211»
Используя ножку от разломанного стула в качестве рычага, я открыл шахту лифта и немедленно бросился в нее. Это было с десяток циклов назад. Теперь это мое хобби. Пара секунд чувства свободного падения, рывок — и мы начинаем все сначала. Каким только образом я не пытался уже себя убить! ахахахахаха
Лист, помеченный «1505»
Мамуль, я надеюсь, ты хорошо проводишь свой уикэнд! Как видишь, я тоже не скучаю!!!!

А когда-то мне нравился фильм день сурка
Лист, помеченный «4650»
Что-то я сбился со счета
Стены-то обновляются, делать засечки нельзя
Всем привет! Это все еще я! Я все еще жив! Все ушшшшли, а я вот остался. Ушшшли. оставили меня тут. Я бессмертный как вампир! Все мечтали стать вампирами, а повезло мне, и к тому же

Заберите меня отсюда
Лист, помеченный каракулями вместо номера
хожу
потом сижу
потом хожу
немножко плачу
перепробовал все, невыносимо
невыносимо
мамочка, за что

ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ВЗОРВАТЬ ЕБАНЫЙ ДОМ!!!!!
Неподписанный лист
ненавижу тебя
стоишь там сука
смотришь там
пьешь чай свой как же ненавижу тебя все из-за тебя

я тоже хочу чай
я не помню какой чай на вкус
только вкус пыли крови бумаги
прошу мне нужно просто немного чая
просто немножечко чая

пожалуйста
Неподписанный лист
они знают что я тут они знают что я тут они знают что я тут
Неподписанный лист
Никто не собирается меня спасать
Они знают, но не собираются
И они не взорвали дом о Господи они поэтому не стали взрывать дом они принесли оборудование но сами не входят в дом ВЗОРВИТЕ ДОМ!!!!
Неподписанный лист
меня зовут глебушкин андрей о господи пожалуйста пожалуйста прекратите это взорвите дом не надо меня изучать просто оставновите это остановите это
Неподписанный лист
Лист исписан двумя повторяющимися фразами, написанными кривым почерком печатными буквами:

ВЗОРВИТЕ ДОМ
УБЕЙТЕ МЕНЯ

Мой плот

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа, добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.

Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.

Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.

∗ ∗ ∗

Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.

Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.

Я начал располагаться в своем новом доме.

∗ ∗ ∗

Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.

Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.

В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленницу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.

∗ ∗ ∗

Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.
Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий чугун, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.

Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.

Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.

Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не так чтобы у меня здесь было много занятий.

Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.

∗ ∗ ∗

Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.

∗ ∗ ∗

Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».

∗ ∗ ∗

Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.

Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.

Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.

∗ ∗ ∗

Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.

Плот еще не готов.

∗ ∗ ∗

Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.

∗ ∗ ∗

Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду… Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.

На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.

∗ ∗ ∗

Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.

Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль… Нужно чем-то забинтовать руки.

∗ ∗ ∗

Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.

Я доплыву.


Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.
Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел ко границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.
Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.

∗ ∗ ∗

Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.
Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Подняв голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.
Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче… Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.
Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.
Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.
Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.

∗ ∗ ∗

Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.
На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.
Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.

Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.
Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.
Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.

2016   Безумие   Письма и рукописи

Я — плохой человек

Здравствуйте. Я — очень плохой человек.

Чтобы быть плохим, не нужно делать всякие ужасы каждый день — убивать, там, щенят или выбивать из-под инвалидов костыли. Иногда достаточно одного поступка, если он действительно плох. Если он совсем ужасный. Я такой поступок совершил, когда был еще подростком, и не проходит дня, чтобы я о нем не думал.

Я бы многое отдал, чтобы это все забыть, но бабушка говорит, что Бог не позволяет этого плохим людям. Бабушка молится за меня и ставит свечи в церкви. Еще она приходит каждую неделю, приносит продукты и лекарства... ухаживает за мной. Потому что папа от меня тогда отказался, а мама уехала и потом умерла. Бабушка говорит, что все плохие люди обязательно попадут в Ад (значит и я). Потом крестит меня, обнимает и долго плачет. Я с ней не говорю, просто сижу и жду, пока она не уйдет. Потом снова сажусь за компьютер. Я не очень верю в бабушкиного Бога и в Ад, в интернете многие говорят, что это чепуха. К тому же Ад не слишком страшный, есть штуки хуже, я точно знаю.

Я хочу вам рассказать то же, что рассказал бабушке, маме с папой и всем тем сердитым людям, когда еще учился в школе. В шестом «Б» классе. Когда я долго пишу, голова начинает болеть, но история короткая.

В общем, вот как я стал плохим человеком: я шел домой от репетиторши. Репетиторша учила меня немецкому языку, так что я помню всякие danke, das и mutter (это не по-нашему, а по-немецки). Была зима и темно, фонари горели и снег приятно скрипел. Я еще нес пакет с тетрадками и учебником про немецкий. Я тогда хорошо учился, но в школу ходить не любил. Хорошо, что плохим людям не обязательно ходить в школу, и я перестал.

Когда шел мимо гаражей, из них выбежала девочка, совсем малявка. Она плакала и кричала, потом побежала ко мне и обняла. Никого другого не было (я посмотрел), потому что поздно и темно. Я тогда еще не был плохим человеком, только потом стал, поэтому мне стало девочку жалко, и я спросил где ее родители и что такое.

Девочка, в общем, сказала, что папу в гараже скушало. Они пошли чинить санки, и вот что-то прокисшее из ямы вышло и забрало папу. То есть ее папу, мой дома был, бабушка говорит, с ним все хорошо, она ему иногда звонит.

Вот, ну я тогда не испугался почти, малявки же дуры все. Взял ее за руку и пошел с ней в гараж. Думал, найдем ее папу и все. В гаражах темно, фонарей нет и все закрыты, а один открыт, и свет горит. Мы туда с девочкой зашли, но ничего там не было: железный стол стоял с тисками, ключи разные и полки со штуками — забыл как называются. Все как у папы было, он меня еще тогда учил, какой ключ для чего итд. Машины не было, в углу всякие вещи лежали и колеса стопкой, холодильник в углу лицом к стене, бочки, все грязное.

Еще в полу яма была, погреб такой, закрытая досками, чтобы не упасть туда, только с того края доски сняты. Девочка туда пальцем тыкает и хнычет, мол, папа — там. И воняло очень оттуда — как кислая капуста, но только совсем-совсем стухшая, прокисшее в общем что-то.

Я пошумел, конечно, но никто не ответил. Стал тогда спускаться по крутым ступенькам и открыл фанерную дверку внизу (девочка за мной шла и все плакала). Когда дверка открылась, завоняло так, что я почти что задохнулся. Но ничего не увидел — света не было. По мокрой стене слева поводил и нашел выключатель, загорелась лампочка над полками, но тускло-тускло, даже дальней стены погреба не видно. Погреб обычный был такой — слева загородка для картошки, картошка там лежала. Справа железные полки с банками со всякими соленьями, вообще довольно длинный погреб был и проход посередине.

Вот сейчас голова заболела, скоро совсем разболится...

Ну, я и решил для верности пройти вперед. Подумал, что папе могло от вони плохо стать в углу, хотя девочка и говорила, что он не спускался в яму. Ну мало ли что может быть. Девчонки вообще врушки. А, еще впереди там что-то чавкало или как бы булькало. Помню, жутковато стало, но пошел, потому что я там один был взрослый, а девочка плакала. Но я совсем недалеко прошел, пару шагов — там разбитые банки лежали на полу, и из них что-то вывалилось. Бабушка тоже такие банки делала — с огурцами, там, с перцами. Компот еще. Я когда у нее до этого был на даче, она меня учила «закатывать» банки, я был ее помощник. «Закатывать» интересно.

Вот, и я на полки посмотрел, там этих банок было полно, все грязные и несколько почище. Что внутри не видно почти, я пригляделся, и в банке, которая почище — сплющенный глаз и волосы с головы, и кусок щеки плавал (без носа). Я так подумал, что это папа девочки и есть, потому что щека была с щетиной. За ней еще часть рта открытого плавала, а язык и еще какое-то мясо — в соседней банке.

Стало очень страшно, прямо ужасно. Но я тогда еще не закричал, стал пятиться к выходу и натолкнулся на девочку. Она не видела, что в банках. Говорю пошли быстро отсюда, и то, что хлюпало в дальнем углу — оно стало к нам как бы приближаться. Я все пятился и толкал девочку, и тогда хлюпанье вылезло на свет, и тогда я уже закричал.

Не очень хорошо помню, что такое хлюпало. Оно было как каша или жижа, в общем, но не растекалась, а наоборот, собиралась в ком. Или не как каша. Каша не прозрачная, но тоже белесая такая. Поблескивало, смотрело и хлюпало. И воняло. В нем что-то плавало внутри, не помню. Я в бабушкиного Бога не верю, но вот иногда говорю (когда один): спасибо, Отче наш, что лампочка тусклая. Вот. И что плохо помню.

Оно хотело меня скушать и «закатать» в банки, я знаю. Вот тогда я перестал кричать и стал очень плохим человеком. Вот так: я обернулся, схватил девочку (она была легкая) и бросил в самый крупный комок вонючей каши. Вот что я сделал. Пока она визжала и плавилась в каше, я выбежал по ступенькам в гараж, потом на дорогу, там сел в снег и сам расплакался — но это ничего страшного, потому что я тогда сам был еще только в шестом «Б» классе.

Потом остановилась какая-то машина, вышли люди, я им все рассказал. Они пошли в гараж, а женщина осталась и меня успокаивала. Я их хватал за штаны и говорил — не надо, там каша, но они все равно пошли. Приехали родители и бабушка, я им все тоже рассказал, потом милиционеры и еще какие-то сердитые люди, повезли с собой. Я много-много раз рассказывал, что было, но мне не верили про кашу и даже кричали. Обзывались. Не знаю, сколько все длилось, это все тоже плохо помню. Меня потом отвезли в больницу и я там лежал, кровать была очень приятная, такая мягкая. Врачи не сердились и не кричали. Потом пришла бабушка и сказала, что папа от меня отказался и уехал, а мама постарела и плачет. Мама в больницу не приходила, а потом совсем уехала из города, и я остался с бабушкой. Не ходил больше в школу, потому что не мог учиться — учебники стали очень сложные, мне было скучно их читать. Бабушка объяснила, что я теперь очень плохой человек — за то, что сделал с этой девочкой в погребе — и что Бог меня так наказал. Еще что мне показалось про кашу и банки, потому что милиция никакой каши и банок не нашла, а нашла только то, что осталось от девочки, и это все я сделал. Я с бабушкой не спорил, просто не стал с ней больше разговаривать.

Но я правда не делал этого с той девочкой! Это была каша, она ее расплавила и расклеила, и еще вытащила все наружу. Но я все равно очень плохой, потому что отдал девочку каше, чтобы убежать. Я очень испугался, и меня Бог за это наказал.

2016   Безумие   Монстры

Застрявшая в трубах, моя любовь

Сейчас я подвизаюсь разнорабочим в Москве, а около года тому назад находился в провинциальном поселке городского типа, на местной ТЭЦ в должности машиниста-обходчика, а ещё — на грани самоубийства.

Туда меня привела вполне себе простая судьба: Ивановский энергетический, практика, диплом, поиски работы по специальности, поиски хоть какой-то работы, и, наконец, трудоустройство — куда взяли.

Я давно хотел рассказать вам, люди, историю своей единственной за всю жизнь настоящей любви, и теперь, кажется, готов это сделать. Верю, что таким историям всё ещё есть место в нашем мире гаджетов и интернета. А моя отличается таким своеобразием, что я счел необходимым опубликовать ее именно в тор-сети. По той же причине, прошу, даже не пытайтесь идентифицировать меня по деталям рассказа. Давайте просто перенесемся из реалий мегаполисов и тонкой импортной электроники в атмосферу ржавеющих титанических механизмов и контекст застроенного серыми панельками захолустья. В год окончания ВУЗа я запаковал свои скромные пожитки, перепроверил пришедший по факсу подписанный оффер и приехал в достаточно удаленный от цивилизации сонный поселок, чтобы заступить в первую свою официальную должность.

∗ ∗ ∗

Поселок, имя которого не имеет принципиального значения, был населен парой десятков тысяч людей, ни с одним из которых у меня, как оказалось, не было ничего общего. Подписав трудовой договор, я обеспечил себя жильем, едой и непреходящим чувством какого-то экзистенциального одиночества. Если вы выросли в городе, который можно пройти пешком из конца в конец за пятнадцать минут, то можете представить это ощущение. Я прожил там в общей сложности восемнадцать месяцев, впитывая эмоциональный фон места, в котором не происходит как бы вообще ничего. Как колонии грибов в чашке Петри живут такие городки, и жизнь во всем её многообразии самодостаточно бурлит в трагично ограниченном пространстве под стеклом — но вам придется вооружиться микроскопом, чтобы разглядеть хоть что-то из нескончаемой и лишенной всякой осмысленной цели драмы жизни.

Я чувствовал себя обманутым и лишним. Скука стала моей основной доминантой, бескрайняя, как покрытые снегом озимые поля вокруг города. Я общался с людьми, с кем-то даже завел дружбу. Мне нравились люди — мне не нравился я сам, и чем дальше, тем сильнее. Ритм маленького городка убаюкивает сознание, и я исправно ходил на работу, по магазинам, смеялся в курилках, вечером пил недорогое пиво и смотрел сериалы. Присматривался к девушкам. Корневая система города так и не приняла чужеродный объект, но позаботилась о том, чтобы плотно окутать его своим мицелием.

Город возник и разросся как необходимое дополнение к телу огромной тепловой электростанции. Испускающий пар и дым, мерно ревущий левиафан расположился на берегу крупного водохранилища, вырабатывая свет и тепло из газа, воды и угля, сгорающего в титанических топках энергоблоков общей мощностью в три тысячи мегаватт. В конечном итоге, я получил работу, близкую к моей специальности, и не находил в длящемся продолжении своей жизни никаких ощутимых преимуществ по сравнению с альтернативой — небытием.

∗ ∗ ∗

В обязанности машиниста-обходчика входит контроль и обеспечение бесперебойной работы всех механизмов турбинного цеха. Обходчик (если не даром ест свой хлеб) знает, для чего нужна каждая, самая крохотная трубочка в безумном на первый взгляд переплетении трубопроводов, насосов, парогенераторов — пищеварительной системе монструозной конструкции. В целом, работу на энергостанции можно даже назвать романтичной, если вам близок этот сорт мрачноватой романтики. Я слышал, что в Японии имеют хождение специфические фотоальбомы, посвященные объектам тяжелой промышленности. Я понимаю тех, кто любуется фотографиями залитых оранжевым светом ламп накаливания цехов и промышленных комплексов.

Представьте себе несколько квадратных километров территории станции, два административных здания, три котлотурбинных цеха и десять независимых энергоблоков, расположенные на ней, не говоря уже о десятках других цехов, ангаров, гаражей, цистерн и построек. Две трехсотметровые трубы, доминирующие над станцией и всем городом, видимые издалека, непрестанно извергают клубы дыма и искры остаточных продуктов горения, нагнетаемые чередой бочкообразных воздухососов. Ревущие топки — каждая размером с многоэтажный дом — заключают в себе горелки, превращающие поток в пыль измолотого угля в стабильные протуберанцы всеуничтожающей энергии. Перегретый пар и кавитирующая вода под почти венерианским давлением несутся по раскаленным толстостенным трубопроводам полуметрового диаметра. Бустерные и турбинные насосы едва не кричат на пике своей нагрузки, забирая техническую воду из отводных каналов вечно теплого водохранилища и возвращая ее обратно через установленные на равных расстояниях насосные станции; баки парогенераторов ощутимо дрожат от практически разрывающего их изнутри невероятного давления, надсадно воют турбины, чьи многотонные валы, усаженные кольцами изящных лопастей, бешено (50 оборотов в секунду) вращают роторы генераторов электроэнергии, и мерно гудят на инфразвуке трехфазные масляные трансформаторы и тянущиеся от них, вибрирующие провода подстанции, каждый толщиной с руку, на расстоянии десяти метров от которых все волоски на вашем теле уже встают дыбом, а слепой, животный инстинкт, производная рептильного мозга, приказывает — беги!

∗ ∗ ∗

Я работал во втором котлотурбинном цеху — длинном здании, составленном из четырех таких энергоблоков. От одних ворот до других, следуя проложенным в центральном проходе рельсам, его можно было пересечь минут этак за пять. Сравнительно низкое здание турбинного цеха примыкает к цеху котельному — высотой около пятидесяти метров. Там есть лифты, но нет этажей в их нормальном понимании. Сложная, стремящаяся к энтропии система стальных лестниц, платформ, мостков, лазов и переходов оплетает исполинскую машинерию, будучи поделенной на так называемые «отметки» — по их удаленности от земли. Отметка 15, отметка 40... Лучше бы вам не бояться высоты, если решите как-нибудь отправить им свое резюме. Или темноты, если на то пошло, или замкнутых пространств. Устойчивость психики — одно из важных условий, о которых никто вам заранее не сообщит.

«Николай», — скрипит закрепленная на плече рация. Это старший смены с блочного щита управления, гнездилища тумблеров и контрольных панелей. — «Иди в котел на восемнадцатую отметку, там слесаря опять доски бросили, утром пуск».

Доски от временных лесов, оставленные лежать сами по себе, вспыхнут как пересохшие спички, когда блок будет запущен. Никто в здравом уме не полезет наверх работающего блока. Котел облицован метровым слоем жароупорки, но на верхних отметках поля твоей каски оплавятся быстрее, чем досчитаешь до ста, а потом ты получишь такой тепловой удар, что в другой раз, когда уже прекратишь блевать, будь уверен, поостережешься. Не раз мне доводилось, закончив работу, вваливаться в ледяную пещеру кондиционируемого БЩУ в грязной, насквозь мокрой от пота спецовке и буквально растекаться по стулу, бросив на пол каску, рогатку и фонарь. Это нормально. Такая работа.

Отметка ноль — это земля. Но на станции есть и «минус». Если в тускло освещенном переплетении лестниц верхних отметок еще можно, оказавшись там впервые, найти дорогу назад к людям, то огромный, заполненный оборудованием и практический не освещенный лабиринт подвала станции являет собой совершенно отдельный мир — как мне думается, что-то из Данте. Я полюбил спускаться во влажные катакомбы минуса, хотя он почти не входил в стандартный маршрут обходов. Невзирая на почти повсеместно царящую тьму, грохот, сравнимый с шумом водопада, и гнетущий технонуар, я не испытывал ни малейшего страха, забираясь в очередную чертову дыру, пока конус света фонаря растворялся в клубах пара, бессильный осветить мой путь. Станция не могла (и не желала, если вы это понимаете) испугать меня. В ее псевдоживой утробе, бродя в одиночестве среди бетона и стали, я чувствовал себя полностью на своем месте. В моем не лучшем эмоциональном состоянии более подходящего антуража было бы просто не найти. Особенно мне нравились регулярные ночные смены, когда на местах оставался лишь необходимый минимум рабочих, не желающих вдобавок вылезать из уютных, обжитых каптерок.

Надеюсь, мне удалось передать хотя бы часть атмосферы этого места. Допускаю, что все это не имеет ни малейшего значения. Но я тут затеял исповедь, как-никак, и, несмотря ни на что, отчаянно надеюсь на ваше понимание.

Итак, мне нравились ночные смены.

∗ ∗ ∗

Впервые я услышал музыку в одну из таких ночей. Надо мной возвышался конденсатный насос, температуру подшипников которого я в тот момент проверял (по старинке, рукой). Я отстраненно думал о чем-то своем, когда слух зафиксировал звуки, неуместность которых была непостижимо высока. Я услышал звуки фортепьяно, сложившиеся в смутный обрывок мелодии и тут же пропавшие. Еще раз подчеркну, что во время обходов вы могли бы во всю глотку орать какую-нибудь песню — и не слышать самого себя. Поверьте, я проверял. В буквальном смысле оглушительный рев машин топил в себе что угодно. Именно поэтому рации мы крепили на плече — так хотя бы немного увеличивался шанс услышать вызов во время обхода. В рацию приходилось едва ли не вопить, а потом прижимать ее к уху в ожидании ответа. То, что я вообще услышал какую-то пару нот, было чудом. Но куда более странным было то, что подобные звуки попросту не могли раздаться здесь.

Представьте же себе мое смятение, когда, уже списав все на галлюцинации уставшего мозга, пару ночей спустя я снова услышал музыку. Я брел по проходу Б к ближайшему работающему фонтанчику с питьевой водой, когда фортепьянная музыка буквально пронеслась мимо меня. Первые ноты раздались позади, но едва я успел повернуться, как все стихло в глубине прохода. И хотя я расслышал не более чем единственный такт, это определенно было что-то из классики. Какой-нибудь полонез, специалист сказал бы точнее. Источник звука пролетел прямо мимо меня, но я так ничего и не увидел. Все это было полнейшим абсурдом. А еще мне показалось, что звук был немного дребезжащим, словно ему вторил резонирующий металл.

Теперь в скудной на события жизни появилась настоящая загадка. Тайна, требующая раскрытия, а вместе с ней и цель, вернувшая в мое убогое существование... интерес. Я стал охотиться за коснувшейся меня аномалией в попытках объяснить происходящее хотя бы самому себе. Смену за сменой, ночь за ночью я продолжал слышать эти звуки, и теория о том, что безумие настигло меня, стояла не последним номером в списке. Действительно, как настоящий умалишенный, я бесцельно бродил по цеху, блокам работающим и остановленным, изо всех сил напрягая слух. Заслышав же знакомые звуки, я с риском для здоровья бежал в их направлении, шаря по стенам лучом фонаря, взбегал по лестницам и опускался на минус в погоне за призрачными нотами. Поворачивал за очередной угол — и терял их. Я лихорадочно искал, переходя с места на место, а найдя — преследовал музыку, которая могла раздаться откуда угодно. По каким-то причинам (и сумасшествие все еще оставалось самой вероятной из них), музыку за шумом станции мог воспринять лишь я один. Я проверял, ставил эксперименты. Другие работяги были горазды рассказывать самые разные байки о станции, но никто не упоминал о чем-то подобном. Только я обладал способностью услышать это; быть может, мои пустота и депрессия делали это возможным, и чем усерднее я был в своих поисках, тем меньше понимал.

Постепенно наблюдения сложились в систему. Мелодии почти не повторялись, только одна звучала чаще прочих. Что-то из классики я смутно узнавал, иное походило на фортепьянные каверы современных произведений. И самое главное — источник звука определенно перемещался внутри труб, следуя их прихотливым траекториям, игнорируя наличие и направление движения среды в них. Чаще всего музыку можно было услышать на третьем энергоблоке (и только по ночам), но она была в состоянии перемещаться по всему КТЦ (а может, и за его пределами), используя любые трубы диаметром от 30 миллиметров. Чем уже была труба, тем медленнее перемещался по ней звук, ни на секунду, впрочем, не прекращаясь. Закрытые задвижки успешно преграждали этому путь — тогда оно разворачивалось и искало другие пути и байпасы, продолжая свое хаотичное движение в недрах промышленного комплекса.

Был ли то настоящий звук, или явление психологической природы? Я не знаю. Чтобы установить это, я держал наготове свой старый телефон в ожидании случая зафиксировать... что-либо. Нормального диктофона не было, и я, здорово рискуя, записывал видео, что было категорически запрещено на стратегически важном объекте. Но качество записи было таково, что на полученных кадрах невозможно было что-то разобрать, а звуковой канал забивался обычным шумом без признаков звуков фортепьяно. К тому времени, когда я познакомился с Элеонорой, мой рассудок, скорее всего, был уже окончательно расшатан.

∗ ∗ ∗

Я подготовил ловушку. До последнего, даже достигнув персонального дна, я старался мыслить рационально. Дождавшись момента, когда оба соседних с третьим блока были остановлены и расхоложены, я, сверяясь с принципиальными схемами, наметил с полдюжины мест, где занимавшая все мои мысли аномалия могла бы оказаться запечатанной. Весьма своеобразный экзорцизм на современный лад. И он сработал.

С пятой отметки (спасибо сравнительной тишине на остановленных блоках) я услышал, как моя цель двигается внизу параллельно проходу, никуда не сворачивая. Мозг, после всех тренировок и обучений, услужливо предоставил мне нужные схемы: так шли только две трубы. Я сорвался с места, отбил о бетон ноги, спрыгнув с высоты, но опередил звук на десяток метров. И ударил по кнопкам ручного управления моторизированными задвижками на пути следования аномалии. Вращаясь, их штоки начали медленно — слишком медленно! — опускаться, герметично перекрывая все сечение труб толстыми чугунными дисками. Не дожидаясь закрытия, я побежал навстречу приближающейся минорной мелодии с большим количеством аккордов, на ходу вытягивая из-за пояса свою рогатку, и, разминувшись с ней, определил нужную мне трубу. Следующая задвижка на ней была ручной — для этого и использовались рогатки, ключи-рычаги, позволяющие вручную крутить тугой маховик. Обливаясь потом, я со всей возможной скоростью запирал арматуру, уже слыша, как возвращается оказавшийся в тупике звук. Я успел. Возрастая до резонирующего металлом крещендо, звук заметался по пятиметровому отрезку трубы, ставшей для него ловушкой, и оборвался. Но я чувствовал, что оно все еще там. Победно вскрикнув, я ударил по трубе рогаткой, выронил ее из ослабевших рук и привалился к колонне, судорожно переводя дыхание. Честно говоря, у меня не было плана, что делать дальше. Тогда Элеонора заговорила со мной, впервые осознав постороннее присутствие. Сползшая с плеча рация зашипела, и сквозь помехи я услышал молодой женский голос, обратившийся в пустоту прохода Б: «Кто... здесь?».

Мы встретились там: потерявший самого себя угрюмый и полубезумный парень в синей спецовке, и забывшая о мире, заплутавшая в темноте внутри труб девушка, чья исковерканная память хранила лишь музыку.

«Мне было так... одиноко».

∗ ∗ ∗

Кроме своего имени, Элеонора не помнила почти ничего. Я обустроил местечко глубоко на минусе возле толстой трубы, по которой в конденсатор поступает техническая вода — по каким-то причинам там слышимость была лучше всего. Похоже, где-то там моя подруга обитала большую часть времени. Я спускался туда каждую ночную смену, садился на самодельную лавку, опирался на покрытую капельками конденсата прохладную трубу и выключал лампу на каске, погружая мир в спокойную темноту. Настроенная на пустой канал рация вставала рядом, и вскоре начинала шипеть. Происходящее даже не казалось мне особенно странным. Времени было достаточно. У коллег и старших не было вопросов с тем, что молодой обходчик усердно ходит повторять схемы. И мы разговаривали обо всем.

Эля не вполне понимала, в каком именно пространстве она находится, и не помнила, как попала туда. Рассудок ее в этом отношении был искажен. Она не могла покинуть трубы, и просто существовала там в каком-то необъяснимом качестве, одна в темноте, по сути не зная, что происходит вне доступных ей заполненных влажным паром комнат и коридоров. Пару раз она плакала, когда я давил на нее, чтобы она точнее описала свой нынешний мир или вспомнила что-то о событиях, предшествующих ему. Я почти уверен, что ее попадание сюда предварялось неким эпизодом, катастрофой, в значительной мере изменившей её. Возможно, смерть? Остатки моего рационализма не бунтовали против этой идеи.

Я отказался от попыток познания. Мы говорили о музыке, которую она так любила, и которую научила любить меня; и о детских годах — что-то она могла вспомнить. Я рассказывал забавные истории из своей жизни, и ее смех, хотя и приглушенный помехами, безумно радовал меня, казался почти святым. Элеонора, по какому-то вывиху судьбы, оказалась той самой. И я чувствовал, как возвращаюсь к жизни. В своих снах я преследовал ее в лабиринте туманных коридоров — изящную фигуру в белом платье, со смехом ускользающую от меня за очередной поворот, и снова, и снова.

Так прошли два месяца. А потом мой блок остановили на капремонт.

∗ ∗ ∗

Ремонт требовался уже очень давно и в сотне различных мест. Часть оборудования просто невозможно залатать, пока блок в работе. Растет количество плюющихся паром и водой свищей, у маслонасосов перегреваются разбитые подшипники, кое-где сбойнула автоматика защиты, а минус заливает водой из потрескавшихся компенсаторов на линии входа техводы (на той самой трубе, к которой я приникал каждую третью ночь). Это и стало последней каплей, хотя откладывавшийся до последнего ремонт означает простой, а простой — это недополученная прибыль с точки зрения оперирующих цифрами белых воротничков (и белых касок, как символов власти), никто из которых никогда не появляется в цехах, чтобы лично оценить масштаб проблемы. Если бы свищ увеличился, мы рисковали залить насосы и перегреть конденсатор. То, что ТЭЦ обычно не взрываются, вовсе не значит, что они не могут.

Но даже тут решили ограничиться полумерами. Вообразите себе огромный белый куб конденсатора, стоящий на проложенных пружинами колоннах. Снизу в него врезаются две большие трубы, на вход и на выход, идущие от насосной станции на берегу. Компенсатор на линии входа, превратившийся в петергофский фонтан, уже давно не исполнял своей прямой задачи: весь покрытый тройным слоем наваренных заплат, скрепленный стальными прутами полусгнивший металл необходимо было менять целиком вместе с секцией трубы, что подразумевало необходимость поднять конденсатор краном. Недопустимо огромный объем работ. Так что ремонтным бригадам дали команду любой ценой залатать течи. Мастер, с которым мы это обсуждали, не скупился на выражения.

Остатки воды сдренировали. Люка конденсатора разболтили, настроили переносной свет и вентилятор для отсоса дыма от предстоящей сварки. Из пустоты конденсационной камеры вниз, в распахнутый зев трубы, вела стоявшая там годами склизкая лестница, после чего труба поворачивала горизонтально. Слесарь, полезший, кряхтя, первым, выбрался назад очень быстро для своего возраста. Из его трехэтажной речи мы поняли, что в трубе он обнаружил какие-то кости.

Никто из ремонтников больше не захотел лезть в узкий черный люк. Все смотрели на меня.

Матюгнувшись и включив налобный свет, я подтянулся и проскользнул в люк, затем по скобам и лестнице спускался до тех пор, пока ноги не встали на покатый и скользкий «пол». Теперь я впервые оказался внутри материального воплощения того пространства, в котором существовала моя Эля, внутри трубы, в ее клаустрофобическом домене. Здесь можно было стоять в полный рост, не опасаясь зацепить потолок тоннеля. Под подошвой сразу же что-то хрустнуло. Я позвал, поежившись от прокатившегося эха, и мне спустили переноску — пару лампочек на длинном проводе.

Я боялся того, что могу обнаружить. Ожидал увидеть человеческие останки, понимаете? Следуя шизофренической логике последних событий, этим можно было бы объяснить... факт ее пребывания здесь. Но пол оказался усеян добела отмытыми косточками каких-то животных. В паре валявшихся черепов угадывались кролики или — меня передернуло — или, скорее, кошки. Кости лежали всюду, куда добивал свет. Дальше труба поворачивала горизонтально и уходила сквозь стену подвала в направлении насосной станции. «Видимо, их просто намыло сюда» — такова была моя первая спасительная мысль. Но я был намерен выяснить все раз и навсегда. Выбравшись наружу, я закрыл люк, накинул запорный болт и затянул гайку. Подумав, подобрал и затянул еще пару. Дело шло к вечеру, и сегодня работы все равно не начнутся. И я определенно не был расположен оставлять этот люк открытым. У меня были причины для сомнений, много маленьких белых причин.

∗ ∗ ∗

Обменявшись с коллегой, я в тот же день заступил в ночную смену — последнюю мою смену на этой станции. Около трех пополуночи я стоял напротив люка, заранее убедившись, что вокруг нет ни души, поигрывая захваченным с собой ключом. У нас все было так хорошо. Мы понимали друг-друга с полуслова. Возможно, мне следует просто оставить все как есть?

Первая гайка упала на пол.

Впервые в жизни я чувствовал с кем-то подобную близость, настоящую связь. Даже несмотря на то, что нас разделяло нечто гораздо большее, чем стальная стенка трубы. Я никогда и никого не любил всерьез, даже себя — до сих пор.

Вторая гайка упала на пол.

Какая еще правда мне нужна? Почему нельзя просто довериться тому, что ожило во мне с ее появлением в моей никчемной жизни? Я действительно настолько хочу все испортить? Ради чего — просто чтобы знать?

Последняя гайка упала. Загнав ключ между уплотнениями, я распахнул люк. Тьма, затхлая влажность и отдаленные звуки фортепьяно встречали меня. Это была наша мелодия. Щелчок рубильника, и темнота, в которую предстояло спуститься, подсветилась слабым янтарным светом переносок. Сунув ключ за пояс, я полез внутрь.

Сперва я шел по брошенным на пол доскам, затем под ногами снова захрустели бесчисленные кости. Сняв с наспех приваренного крючка последнюю переноску, я повернул за угол и направился дальше по отсыревшему ржавому тоннелю. Желтые отсветы метались по грудам ломких белых палочек. На станции всегда было много кошек, да их и подкармливали все, кому не лень. Я слушал хруст, и эхо шагов, и эхо приближающейся музыки, а рация, настроенная на пустой канал, начинала привычно шипеть; я продолжал идти, нога отпихнула что-то крупное — я не смотрел. В голове носились мысли, лица и обрывки слов, когда-то кем-то сказанных между делом. Что кошек стало меньше. Что мурка больше не приходит подъесть из своей миски. Что за последние годы на производстве пропали трое, и неизвестно, сколько их было до введения нормальной пропускной системы. Элеонора, любовь моя...

Музыка сменилась тишиной, и я остановился. Равномерно шипела и потрескивала рация, где-то капала вода. Мое тяжелое дыхание отражалось от стен трубы, идущей дальше под уклон. Сейчас я уже находился под землей за пределами цеха. Хотел посветить вперед переноской, но моток ее провода закончился.

«Коля... Ты пришел». — Ни вопрос, ни утверждение. Впереди и внизу, на границе видимости, начал скапливаться пар, создавая отражающую свет стену.

— Скажи, что это неправда. Скажи, что это была не ты.

Тишина.

— Прости...

На этот раз дрожащий голос прозвучал не только из рации, но и из белесой темноты передо мной, где сформировалась фигура, фигура девушки в белом платье из моих снов. Тонкая ткань была мокрой и парила, словно только вынутая из кипятка. Она подчеркивала прекрасное тело моей возлюбленной: тонкие плечи, высокая красивая грудь. Лицо, приятное, но болезненно неправильное, почему-то вызывающее ассоциацию с разваренным ломтем мяса. Тонкие руки, длинные, слишком длинные, с избыточным числом суставов и, кажется, пальцев. Мной овладело горе, которое я бессилен описать словами. Моя дорогая Эля... самый близкий мне человек, была монстром.

Я не мог больше смотреть на нее. На это, по какому-то праву присвоившее голос Элеоноры. В полном смятении я мечтал только бежать, бежать отсюда что есть сил. Существо внизу говорило что-то, кажется, умоляло, но я уже не слушал. Неловко, рывком развернувшись, я потерял опору и рухнул, ударившись затылком о металл, на секунду потерял сознание и начал скользить вниз. Спасшая мне жизнь каска отлетела в сторону, лампочки переноски разбились и я — мы — остались в полной темноте. До слуха донесся хруст и пощелкивания, я тут же представил, как тянутся ко мне удлиняющиеся многопалые конечности. Закричав, я дернул провод переноски, который все еще сжимал в руке. Провод оборвался где-то, но скольжение прекратилось. Поднявшись на четвереньки и подвывая не столько даже от страха, сколько от отчаяния, я взобрался наверх, срывая ногти в попытках зацепиться за что-то, чего не было здесь. Голова гудела, я получил сотрясение. Далеко впереди, за поворотом, горел тусклый свет оставшихся ламп, и я побежал к нему, то и дело спотыкаясь, почти ничего не соображая. Элеонора, не романтичный призрак — плотоядная тварь, преследовала меня, вновь и вновь называя по имени. Я боялся сойти с ума, оглянувшись, поэтому не оглядывался, даже выбежав на свет, даже взлетев по скользким скобам наверх.

К счастью, ключ все ещё был на поясе. Первый удар в люк раздался, как только я затянул запорную гайку. Удары сыпались один за другим, сопровождаемые ничем не приглушаемым визгом из рации. Затянув вторую гайку, я прервался на то, чтобы сорвать рацию с ремня и разбить о бетонный пол. И больше уже не останавливался, пока не запечатал люк полностью, насколько это было возможно без кувалды.

Следующим утром я оставил в отделе кадров заявление об уходе и взял неотгулянный двухнедельный отпуск, чтобы не возвращаться в цех уже никогда.

∗ ∗ ∗

Мы вернулись к тому, с чего начинали. Я переехал в Москву и первое время как мог боролся с апатией, стыдом и желанием уничтожить себя. Помог алкоголь. С тех пор прошел год, за который я постарел гораздо сильнее, чем за всю предыдущую жизнь. И многое переосмыслил.

Эту исповедь я сел писать днем, а сейчас к окну кухни подступает вечерний сумрак. Жалею ли я о чем-то? О да, жалею. Мне следовало просто остаться с ней. Такая любовь бывает лишь раз в жизни, а я предал ее. Сопляк. И ради чего? Что мне за дело до провинциального быдла, тем более до каких-то чертовых кошек? Каким же идиотом я был. Но я предал. И бросил ее одну, в темноте.
Confiteor fratres, quia peccavi nimis cogitatione, verbo et opere: mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.

Я мог бы вернуться на станцию и найти ее вновь. Но примет ли она меня? Я был уверен, что нет. Я уже ездил в тот поселок, мне хотелось посмотреть подшивки местной газеты в библиотеке. Искомое нашлось в архиве издательства этой самой газеты: сухой некролог моей Эли. Расспросил людей постарше и мужиков в гаражах. Юная учительница из музыкальной школы, покончившая с собой. Утопленницу затянуло насосами, сработала защита, но то, что от нее осталось, долго выскребали из крыльчатки. Фотографий я не нашел, а родственников беспокоить не стал, просто уехал. Была мысль найти ее могилу на кладбище, но зачем? Я ведь знал, что она не там.

Я не буду больше показательно казнить себя на этих страницах, достаточно и того, что я занимался этим целый год. Но, кажется, сейчас судьба предлагает мне второй шанс. Прошлой ночью из слива в ванной я услышал до боли знакомый голос, зовущий меня по имени.

Я знаю, где находится вход в коллектор, обслуживающий наш квартал. У меня есть болторез, монтажка, фонарь и запас батарей. И на этот раз я не повторю своей ошибки. Я больше не предам ее доверия и не отступлюсь. Если так надо, мы будем вместе вечно.

Жди меня, Элеонора.


2016   Безумие   Другой мир   Монстры   Оно

Mind Eraser 3000

Когда я, продирая глаза и почёсывая задницу под трусами, открыл дверь, на пороге стоял Коля.

— Бли-ин, ты чего в такую рань?
— Так десять часов уже. — Коля неловко стащил с носа очки и протёр их подолом рубашки, после чего снова водрузил на положенное место.
— Суббота, Коля! Нормальные люди... А, да ладно. Заходи. Случилось чего? Тебя последнее время не видать совсем. — Стоя перед зеркалом в прихожей, я оттянул нижнее веко и уставился на мелкую сетку вен, покрывающую белок. Да, хорошо вчера посидели.

Коля стащил растоптанные кроссовки, и мы пошли на кухню. Я щёлкнул кнопкой чайника и, склонившись над горой посуды в раковине, стал умываться. Коля сел на край табуретки, щелчком отправил в полёт заблудившегося на столе таракана и сказал:

— Вообще-то да. Случилось. Я тебе хочу одну штуку рассказать, закачаешься. Только сначала... — Он вытащил из кармана плеер и, размотав наушники, протянул их мне. — На, послушай.
— Что там? — Я запихал в уши «вакуумные» затычки, а Коля нажал на плеере кнопку.

Сначала было только едва слышное шипение. Затем звук стал нарастать — это был просто какой-то ритмический шум, а не музыка, как я ожидал. Что-то типа пульсаций, постепенно ускоряющихся, причём в правом ухе гудело медленно, низко, как гудит трансформатор в сырую погоду, а в левом пиликало, как какая-нибудь китайская детская игрушка с рынка. Некоторое время назад, вспомнил я, были популярны в интернете такие «цифровые наркотики» — очередное кидалово. Я для интереса скачал с торрентов пак и послушал парочку, где-то в самой глубине души ещё немного надеясь: ну а вдруг сработает? Не сработало, конечно, но звуки были похожие. Звук в наушниках тем временем стих, и я вытащил затычки.

— Ну и что это было? — Я воззрился на друга.
— Расскажи, что слышал? — В его глазах за толстыми стёклами светилось любопытство.
— Ну, звук такой, волнами. Пульсирует. На двух частотах. В чём прикол? Типа, — я припомнил, что писали про это в сети, — звук имитирует волны, которые излучает мозг?
— Да не-е. — Он махнул рукой. — Никаких бинауральных волн. Это всё херня, тут совсем другое. Хотя... Я с начала рассказывать буду, длинная история. Чайку заваришь?

Я заглянул в жестяную банку.

— У меня только нескафе остался, будешь?
— Давай.

Я сходил в комнату, накинул ту футболку, что казалась наиболее чистой, и натянул джинсы. На кухне Коля опорожнил переполненную пепельницу и устроился с ногами на жёстком угловом диване, коптя винстоном. Наспех настрогав бутербродов из чего было (в холодильнике нашёлся сервелат и заветренный сыр), я сел на освободившуюся табуретку и поставил на скатерть чашки с кофе. Затем посмотрел на Николая.

Он был какой-то не такой. То есть, конечно, он всегда был слегка не от мира сего, ещё со школы: железячник, программист, червь книжный... На последнее прозвище он обижался, зато ему нравилось, если его называли нердом. Неплохой парень, в общем говоря. С ним хоть поговорить всегда есть о чём. Никто из нас никогда этого вслух не произносил, но мы были, что называется, друзьями.

А сегодня он был ещё более странный, чем всегда. Лицо каменное, речь... отрывистая, хотя вообще-то он тот ещё мямля. Волосы взлохмаченные. И глаза какие-то... не такие, короче.

Я тоже закурил, и он стал рассказывать.

Рассказывал он свою дикую историю долго, пускаясь в подробности, голосом почти механическим. Курил одну сигарету за другой. А мне первая же обожгла пальцы, потому что я про неё почти сразу забыл. Не верить или не принимать всерьёз его слова совершенно не получалось. И чем дальше он говорил, тем сильнее меня одолевала жуть. Вдобавок, от его рассказа (да и от вчерашней попойки) начала кружиться голова. Я смотрел на него, слушал и изредка машинально отхлёбывал свой остывший кофе.

Я не знаю, кто будет читать этот файл. Но знаю, зачем пишу. Моего друга, Николая Олеговича Пикулина, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения, надо остановить. Во что бы то ни стало. Я хотел бы пересказать его историю целиком, но на это у меня уже нет времени, мысли путаются. Я напишу кратко. Должен успеть. Остальное додумайте сами.

Эта история началась полгода назад, когда Коля приобрёл на Амазоне у какого-то американца очередную игрушку. Вся его небольшая съёмная квартира была уставлена игрушками, моделями, фигурками, ещё чёрт-те-чем. По стенам стояли стеллажи с дисками, мангой и книгами. На стене, поверх советско-хрущовского ковра, висело дорогущее стимпанк-ружьё, а на антресолях хранилась коллекция футуристических бластеров. Я уже говорил, что он был нердом.

В этот раз он за пару виртуальных баксов купил с доставкой пластмассовый бластер, или излучатель, или станер, или как там его. Короче, футуристического вида хреновина MADE IN CHINA, работающая на батарейках, умеющая мигать лампочками сквозь прозрачные участки корпуса и издавать звуки «пиу-пиу». У меня был похожий в детстве. Да у всех такой был, наверное.

На коробке с Колюшиным приобретением, довольно помятой, крупными буквами значилось: «MIND ERASER 3000», а стоила игрушка довольно дорого для такой бросовый ерунды потому, что к ней прилагалась легенда. Предыдущий владелец клялся и божился, что если из этой штуки выстрелить в человека, то он сойдёт с ума. Да-да. Только пользоваться бластером всё равно нельзя, потому что стреляющий тоже рехнётся, как и все остальные в радиусе десяти метров.

Нет, Коля не был идиотом. Он не поверил. Но он любил хорошие истории, а переизбыток прочтённой и просмотренной научной фантастики давал о себе знать. Поэтому, получив на почте Mind Eraser, он стал его «исследовать».

Да, это оказалась обыкновенная, дешёвая пластиковая игрушка. Сделана она была, правда, не в Китае: на крышке отсека для батареек стояло клеймо с надписью «Фабрика», без указания страны-производителя. Вторая странность заключалась в микросхеме размером с почтовую марку, к которой шли из рук вон плохо припаянные проводки от батареек — раскрутив корпус, Коля внимательно её осмотрел... и ничего не понял.

Я должен обратить ваше внимание: если он, отличник электротехнического факультета, на сдаче диплома которого стоя апплодировала вся коллегия, не смог разобраться в устройстве детской игрушки — это очень, очень странно. Но вы, наверное, уже поняли, что вся эта история... Чёрт, как же кружится голова. Мутит. Я буду лаконичен. Должен записать быстро.

Коля снова собрал бластер и решил провести серию испытаний. Следующие месяцы он посвятил экспериментам. Жертвами его становились, в основном, кошки. А также несколько собак, крысы, мыши, хомяки, аквариумные рыбки, тараканы и паук-птицеяд. И, как я теперь подозреваю, кто-нибудь из соседей или живущих в углу его двора, у теплотрассы, бомжей. На всех них он испытывал действие бластера. И проклятая штуковина работала, точно так, как говорил продавший её человек.

Сначала он просто стрелял в живность из игрушки, зажмурившись и заткнув берушами уши. Позднее он вычислил, что мигающие в «стволе» светодиоды не дают никакого эффекта, что действие вообще не направленное, а поражающий эффект оказывает издаваемый звук. Он вынул микросхему и крошечный динамик и поместил их в другой корпус. Из своей ванной комнаты он оборудовал что-то вроде студии звукозаписи, обив стены поглощающими звук панелями и разместив под потолком коробочку с микросхемой. Включалась она дистанционно.

Какой звук издаёт маленький динамик, Коля так и не узнал. Естесственно. Он ловил кошек на улицах, подманивая их кусочками колбасы. Стал постоянным клиентом всех окрестных зоомагов. Он самозабвенно экспериментировал, а у глухой задней стены его пятиэтажки росло замаскированное под клумбу кладбище жертв эксперимента. Человек увлекающийся, он с головой отдался своему новому хобби: понять принцип действия загадочной микросхемы, которая работать просто не могла. Не должна была. Но работала, да ещё как!

Он стал одержим.

Парень постепенно осунулся, в глазах появился нездоровый блеск, а под ними — тёмные мешки. Такое, в общем-то, уже случалось, когда он всерьёз залипал на какую-нибудь игру. На четвёртый месяц экспериментов его бросила Наташка. Она была неплохой девчонкой, Коля влюбился в неё ещё на первом курсе, и к шестому сумел-таки добиться взаимности. Но иметь в парнях такого маньяка, как мой друг, оказалось для неё слишком тяжёлым испытанием. Да, чёрт возьми, и я прекрасно её понимаю! В общем, закатив последнюю истерику понуро молчавшему Николаю, она хлопнула дверью и ушла.

Больше ничто не отвлекало его от исследований.

Вы хотите знать, что случалось с животными, услышавшими сигнал? Они спятили, все до единого. Кошки, мышки, рыбки. Сошли с ума. Рехнулись. Совершенно обезумели. Кто-то после этого подыхал сам, некоторых приходилось душить или усыплять. Нашему гению уже было всё равно. На насекомых импульс не действовал. Коля объяснял мне что-то... Про ганглии. Про перенаправление нейронных связей. Не помню. Слишком сложно, а мне всё труднее соображать и формулировать. Проще говоря, раз услышанный, адский звук менял что-то в голове животного. Не мгновенно — это как бы распространялось по всему мозгу из того центра, который отвечает за слух, от нейрона к нейрону, что-то в нём переключая. Не вирус, не опухоль, скорее программа.

Каждая тварь сошла с ума на свой лад. Животные погибали, откусывая себе лапы и отрывая хвосты, разбивая головы об стены. Рыбки бились о гальку в аквариуме. Кошки дико выли, а многие, наоборот, впадали в ступор и отказывались есть. Другие ходили с пустыми глазами по квартире, шатаясь, натыкаясь на стены и предметы, гадя под себя. Как-то раз кошка заживо сожрала другую, причём последняя мурчала и жмурилась от удовольствия, пока не умерла.

Слушая, как сидящий напротив человек со спокойным, даже каким-то ожесточённым лицом описывает мне всё то, что он сделал, я буквально физически ощущал, как седеют мои волосы. Сколько было этих животных?

Понимаете, я думал, что хорошо его знаю.

Ха-ха.

И вот, каким-то образом перепаяв ведущие к динамику проводки, он сумел переключить аудиовыход микросхемки на входной каскад звуковой карты навороченного компьютера, центра его маленькой личной вселенной. Сколько часов машинного времени, сколько труда воспалённого мозга ушло на декодирование сигнала, я не представляю. Но Коля — парень неглупый, совсем неглупый. И очень упорный. Он получил сигнал в чистом виде. Набор импульсов, частот и длин волн. Он не был звукорежиссёром, зато был математиком — и этого хватило с лихвой. Он понял принцип действия. Полученный «сигнал безумия» (на самом-то деле очень простой, по его словам) он разложил на составляющие, сделал стереоскопическим, усилил, очистил от посторонних шумов, что давала некачественно спаянная схема Майнд Ирэйзера 3000, закольцевал. И перегнал в mp3.

Эксперименты продолжились.

Вы ведь уже всё поняли? Надеюсь. Потому что. Мне всё труднее печатать. Я всё чаще забываю, как выглядит нужная мне буква. Мозг человека... Он гораздо больше. Чем у собаки даже. И процесс «нейрокристаллизации», как назвал его мой друг, идёт гораздо дольше. Это слово я сумел набрать только с пятого раза.

К концу его рассказа чуть побаливавшую с похмелья голову разрывала на части мигрень. В некоторые моменты я словно отключался, забывая, что за человек сидит напротив с таким холодным изучающим взглядом. Иногда я не понимаю, где нахожусь. Пару раз мне начинало казаться, словно я куда-то лечу или падаю, потом очертания предметов снова проступали перед глазами. Вот только часть названий этих предметов я совсем забыл, а попытки вспомнить были мучительны. В левом ухе не прекращался пронзительный писк. Мне было всё хуже и хуже. С каждой. Минутой. Картинка плывёт у меня перед глазами и какие то мушки, мушки. Долго печатать не смогу. Мне страшно. Мне очень очень очень страшно. Кажется, я обмочился.

Что со мной будет? Я стану слабоумным дебилом? Или пооткусываю себе все пальцы, весело хохоча? Вырву глаза, как в ужастиках? Прыгну из окна?

Я мог бы биться башкой о стены. Собственно, я пытался. Отчаяние, ужас. Кажется, процесс уже не остановить. Но остановить можно его. обязательно нужно. Мне уже поздно рыпаться. Хочется вскочить, закричать, бежать, бежать прочь отсюда, далеко, прочь от подступающего безумия и этих грязных вонючих теней облепляющих со всех сторон. Но куда, я побегу, в больницу? Ха-ха. Можно, можно убежать из своего дома, даже из города своего. Но из своего черепа не убежишь. От себя не скроешься как ни рвись. Бесполезно. Я заперт тут ха-ха, заперт в темноте с чудовищем, которое жрёт мои мозги. Заперт. Заперт.

Что такое страх перед безумием? Вы представляете, что это такое? Я не хочу. Пишу это, а клавиши ускользают из под пальцев, и ползут грязные тени застилая сознание. Не знаю, как ещё это описать. Я не хочу. Нужно бороться. Я пытался решать в уме задачки, но сейчас не могу ни одной придумать не то что решить. Повторяю алфавит от конца к началу. Нужно сопротивляться. Должно помочь. Думать! Думать!!! Пишу это, и понимаю что плачу как девчонка. Как же без меня мама теперь? Что ей делать с сыном-дебилом, в коляске по парку возить? Лучше бы я просто умер. Буду печатать пока смогу. Вы должны знать. Должны понять. Я не хочу сходить с ума как все эти кошки.

А знаете, что он сказал мне, ха-ха, когда я спросил, зачем? Что, говорю, я один из твоих экспериментов? Просто так другу дал послушать, бля, свою запись, диджей грёбаный? Не-ет говорит, не просто. Наташа ушла от меня, говорит а ведь ты знал как я её люблю. И что говорю при чём здесь я, за что ты со мной это сделал свинья убийца мразь. Ха-ха, говорит, ха-ха, она ушла к тебе, и я знаю. вы трахались зачем ей книжный червь она прекрасна, она богиня, ей нужен крутой как ты. Она ушла к тебе, Коля брызгает слюной а ты говоришь мне что ты друг. Друг. Это правда, он правда. То есть она, да, ко мне. Ха-ха. Хахаха. Говорю прости коля. Не надо так коля. Расцарапал себе весь лоб, бью по голове не помогает. Плачу, плачу. Он сказал я сука. И за это вот. И мне вот. Ей он позвонил, дал послушать. Это. Нейрокрист. Неирокри. Сделал то же самое. А я сука. А я не хочу.

Хочу думать. Но всё забываю. Слова забывать, вещи. Пожалуйста не надо. Не знать. Как? Сказал что сука я и что все. что всем дать послушать. радио. интернет. что все и так идиоты хуже не будет хаха. он сказал хаха много много раз а голова всё тяжелее не понимаю забыл как зовут его меня. его остановить а я сука. сука это собака. это помню. сука собака и я сука тогда я собака вот хорошо надо думать надо писать и думать хаха я собака гав. я собака гав он сказал. наташа бластер и я собака все сойдут. хочется спать. хорошо собака собаки говорят гав я гав я гав. гав

гав

2016   Безумие