MY MIND IS CREEPY

Сборник авторских историй ужасов

11 заметок с тегом

Дети

Нянечка

«Дорогая редакция»...

Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить.

Вот как оно попало ко мне.

В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек, включая водителя, которое выходило тиражом всего несколько тысяч плохо пропечатанных экземпляров. Я проработал там только год. Чем только не занимался, в частности в мои обязанности входил разбор почты.

Помню, там было скучно. Что передовицы об успехах вновь запущенного сахаросвекольного завода, что письма от местных старушек с народными рецептами от варикоза — все было до скрежета зубовного тоскливо и не соответствовало моим ожиданиям от репортерской работы. Но несколько случаев... выбивались из колеи, а хуже вот этого со мной не происходило ничего. Ниже — дословная (не считая небольшой корректуры) перепечатка одного из пришедших в редакцию писем. Того самого письма. Порядком потрепанный оригинал, написанный дрожащими печатными буквами и местами почти не читаемый, я храню в пухлой папке на антресолях. Раз в пару лет обязательно вспоминаю о нём, достаю и со странным чувством перечитываю, затем аккуратно убираю назад в пластиковый файл. В моей папке есть и пара вырезок из той самой газеты, набранных моей же рукой. Каждый раз я думаю одну и ту же мысль: «я мог быть внимательнее, я мог это остановить, я мог спасти», по кругу раз за разом. «Господи боже, я ведь мог это остановить».

Мог ли? Случилось то, что случилось. Я пишу это не для того, чтобы меня осудили, так что не трудитесь. Просто имейте в виду, что время от времени происходит и такое. Возможно, прямо сейчас, возможно, совсем рядом с вами.

Жарким и пыльным летом 1992 года я неаккуратно вскрыл очередной конверт из скопившейся за неделю тонкой пачки. В залитой солнечным светом редакции я был один, только мухи бились об оконные стекла с тоскливой неутомимостью, да гудел бесполезный вентилятор, размешивая лопастями духоту. Я наискосок пробежал глазами по спутанному пространному тексту, едва улавливая смыслы, затем сложил листы в порванный конверт и бросил его в тумбочку «разобрать позже, когда-нибудь», другой рукой уже потянувшись за следующим. В тумбочке письмо пролежало до осени, до дня, когда я выдернул ящик, отыскал его среди прочих и принялся перечитывать вновь и вновь, водя дрожащим пальцем по строчкам. Скорчившись на своем стуле. Очень внимательно. Сам того не желая, но запоминая наизусть.

Прочтите его вместе со мной.

* * *

Дорогая редакция, меня зовут Галина Николаевна, пишу вам из Грибановки. Раньше я была конструктором, работала в области, но так уж повернулось, что настиг меня инсульт, и даже, говорят врачи, не один. Так что пришлось, как выписали, вернуться в старый мамин дом здесь, в деревне. За кульманом работать я больше не могу, пишу-то вот еле-еле. Хорошо, добрые люди помогают кто чем: кто яиц утренних занесет, кто яблок на крыльце оставит. Сосед Саша часто круп да овощей приносит, а сама я и ходить без костыля не могу, даже до рынка. И ладно бы еще ходить, так ведь и с головой после больницы нехорошо стало: на линейку эту раздвижную смотрю, а что делать с ней — не понимаю, смех да и только. Вчера, например, гляжу на плитку на кухне, гляжу, и не помню что такое. Потом вспомнила — и смеюсь, ну, мол, совсем дурная стала. Не дай бог никому, конечно.
Но пишу я вам не за себя! Я уж приспособилась худо-бедно, соседи помогают, опять же, Людмила почтальонка газету вашу носит, Слава — крупы да макарон. Засвечу лампочку и читаю сижу, или радиоточку слушаю, много ли мне, старухе, надо. А вот ребеночка жалко — сил нет! У нас семья была большая, пять детей, я из старших, за всеми следила и не жаловалась. Нам с мужем покойным не повезло с детьми, не успели, а тут я подумала и предложила Славе со мной сынишку оставлять, как будто в детский сад. Он на работу уходит, на кого ж парня оставить еще, а мне все равно делать нечего, да и калитка у нас смежная — все удобства! Навязалась я им в нянечки, в общем. Мальчонку Костей зовут. Фамилию их не помню, да вы по адресу посмотрите. Я и не думала сперва, что у него дети есть, а он потом и рассказал, что у них авария была, сам он овдовел на месте, других родственников не осталось. И как будто мало, что Костя сиротой остался, так еще и пострадал в той аварии. Двое нас тут инвалидов, стало быть. Папка золото у него, но как помочь не знает, женский уход ребенку необходим. Когда Стас Костеньку привел, у меня аж слезы навернулись, уж такой он худенький, бледный, спотыкается, как олененок молодой. Замечательный мальчик, очень послушный, и весь в отца. Грустный только, не говорит совсем, кушает плохо. Чуть о маме стану спрашивать — сразу в слезы. Не удивительно, такая травма в его годы. Ну и ладно, и не надо, переболит со временем. Всякое бывает, а жить надо дальше! Мы вон войну пережили какую страшную, и ничего. Так я считаю и ему тоже говорю.

И повелось у нас: Стасик на работу — сына ко мне, а на ночь забирает, ну и продукты носит, как всегда. Гулять мы не ходим, куда там с нашими-то ногами, но время проводим весело. Папка кубиков купил цветных, игрушек. Я Косте книжки вслух читаю; он и сам умеет, но одним глазиком несподручно. Я ему и бабушка, и нянечка, и медсестра — повязочки меняю, капельницы; и так мы подружились, что по вечерам уходить от меня не хочет, цепляется и рыдает. Оно и понятно. Папка его (ну вот, опять забыла как звать) как заходит, все говорит про операцию. Операция мол Косте нужна, операция, а у нас таких не делают, нет соответствующих светил. Смотрит на сына, а в глазах такая боль и любовь! Вы не представляете. Костя все молчит, только к стенке перекатывается. Я к ним и сама привязалась уже как к родным, тоже бывает реву по ночам — угасает ведь мальчонка, никогда уж на велосипеде ему не кататься, с девочками не дружить, в кубики и в те не поиграешь, не ухватишь ведь толком. Я собственно потому и подумала, пока газету читала: чем черт не шутит, напишу вам в газету, вы Сережу расспросите, какая точно операция им нужна. Он знает, сам медик по образованию. Можно ведь передовицу дать, общественности рассказать, так мол и так, такое горе в семье, нужны столичные специалисты. Вдруг удача будет, и хотя бы одну ножку удастся спасти ребенку. Вам не трудно, а дело доброе на том свете зачтется.

Ну вот и все, пойду я Костика кормить, а то слышу, стучит. Вы уж простите старую, если непонятно написала, а лучше просто приезжайте и познакомимся, чаю все вместе попьем. Держаться — важно, конечно, но и мир не без добрых людей, человек не одинок. Когда собственных сил не хватает, нужно обращаться к людям, а не стесняться, так я считаю.

* * *

Нашли их случайно, через два месяца после отправки этого письма. Работница почтамта не достучалась до хозяйки и вошла в дом. Оказалось, у Галины Николаевны случился еще один инсульт, так что половина тела совсем отнялась, и встать на стук она не смогла. В задней комнате, превращенной в детскую, нашли в кровати мальчика лет шести в шоковом состоянии, позднее опознанного: пропавшего полгода назад ребенка, про которого тогда все решили, что он утонул, упав с понтона. От Кости к тому моменту оставалось очень мало, он весил килограмм 12. Органы зрения, слуха, язык и некоторые внутренние органы были удалены в результате, очевидно, целой серии хирургических операций, проводившихся на протяжении длительного времени. Также почти полностью отсутствовали конечности, на оставшихся культях были наметки, делящие их на сегменты — план предстоящих ампутаций, во множественном числе. Попытки наладить контакт остались безуспешными, Костя не реагировал, только издавал пустым горлом клекочущие звуки.
Сосед бесследно исчез, в подвале самовольно занятого им пустовавшего дома нашли саму операционную. Галина Николаевна путалась в показаниях ввиду общей спутанности сознания и ценных данных о личности психопата предоставить не смогла. Не вспомнила даже имя соседа. Она до самого конца не понимала, что происходит, предлагала всем выпить чаю и подождать прихода «отца ребенка». Обвинения ей не были предъявлены, женщину поместили под медицинскую опеку.

В тот день я был в доме (как представитель прессы, но больше как знакомый оперуполномоченного) и видел это. Существо. Костю. Долго решали вопрос с транспортировкой, я постоял в дверях и ушел. Закурил на крыльце. Мимо проносили пожилую женщину, своим перекошенным ртом она бормотала имя ребенка: беспокоилась как же он без нее.
В этот момент меня словно ударило током. Я побежал к машине, сказал гнать в редакцию. Нашел письмо. Остальное вы знаете.
Органы попросили ничего не печатать, но я бы и не стал. Вскоре я уволился и переехал в ЦФО, журналистикой больше не занимался. О судьбе ребенка мне ничего не известно.

Мог ли я остановить это? Мог ли помочь, если просто читал бы почту чуть внимательнее в тот исполненный горячего марева день? Заподозрил бы неладное? Догадался бы, что где-то маньяк-психопат и сумасшедшая старая дура держат и продолжают кромсать, калечить ребенка?

«Дорогая редакция» — начиналось письмо, как и сотни других. Я спрятал его. Увез с собой, уезжая, и вы первые, кому я рассказал о нем. Откуда мне было знать? Мы не отвечали за контроль оказания медицинских услуг, мы печатали передовицы про решения местного сельсовета и ремонт блядских оградок в парковой зоне райцентра. Да... Много, очень много оправданий я придумал для себя с тех пор.
Но мне не дает покоя то, что, судя по письму, в августе 1992 года у мальчика Кости еще оставался один глаз. И как минимум одна нога.

Кошмар порождённый

Когда я был ребенком... Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию... А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно.

Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать. Предложение не гасить свет на ночь кончалось истерикой и мокрыми пижамными штанами. Я должен был спать в темноте, ибо такова была природа моего детского страха. Моего Буки.
Потому что мой Бука шел на свет.
Ну, по крайней мере так я в то время думал. Свет мог привлечь его, помочь ему найти меня среди других. Найти, чтобы, вероятно, сожрать.

* * *

Знаете, как воняет птичье дерьмо? Очень едкий запах, кислый, шибает в нос. Если вам доводилось в деревне в жаркий день зайти в курятник — вы знаете о чем я. Ни с чем его не спутаешь.
Нет, сам я в детстве не жил в деревне, только здесь, в трёхкомнатной квартире на окраине райцентра, с родителями и, иногда, братом. Маленький городок, серые панельки — не о чем и говорить. Как только мне исполнилось семнадцать, я покинул отчий дом, и никогда не приезжал даже погостить на праздники. Потом, много лет спустя, я почти заставил себя поехать на похороны матери, и даже купил билет, запаковал вещи. Даже сел в междугородний автобус, прижал пылающий лоб к прохладному стеклу. Но не смог. Глядя на уплывающий назад козырёк автовокзала, я ощутил такой приступ дурноты, что не смог оставаться в салоне. Ужасная вонь птичьего помёта душила меня, пока я ломился в дверь, сопровождаемый недоумёнными взглядами пассажиров, и кричал водителю немедленно её открыть. Этот запах, такой реальный, оглушал каждый раз при одной только мысли о возвращении в родной город. Некоторые детские страхи очень живучи.

И, тем не менее, теперь я здесь. Отца давно нет в живых, я успел жениться и развестись, а мои собственные виски поседели, но всё же я здесь. Я вернулся.

* * *

Когда я был ребенком, я часто боялся. Разных вещей, меня сложно назвать храбрецом. Но был один особенный страх, похожий на тянущую боль в сведённой мышце, подспудный ужас, продолжающийся годами. Много-много лет я жил рядом с этим ужасом, научился так жить, приспособился к нему. Ты гуляешь с друзьями, ты веселишься и переживаешь над своими проблемами, ходишь в детский сад, ходишь в школу, прислушиваешься к ругани родителей за стеной, любишь девочку, больше не любишь девочку, впервые пробуешь водку в полузнакомой компании и, захмелев, травишь скабрезные истории... Но позади тебя, на периферии зрения, всегда есть тьма, о которой не забыть до конца, которой нельзя поделиться с другими и к которой тебе придётся вернуться, когда сумерки накроют город. Так я это чувствовал.
Острый страх — он как ночной кошмар, привязан к ситуации, привязан к моменту. Он проходит, оставляя тебя с облегчением и пустотой. Иногда на это требуется много времени, но он проходит всё равно. А мой страх постоянно был у меня перед глазами. На мой ужас выходили мои окна. Пришлось научиться с этим справляться.

Наши окна... Они выходили на большой пустырь, где не было ничего, кроме пары куч строительного мусора, скрывающей его сорной травы и старой заброшенной голубятни. Отделенный от нашего и соседнего домов только разбитой однополосной бетонной дорогой, этот пустырь не привлекал никого. Там ничего так и не построили, город в какой-то момент перестал расти, всего и осталось, что серо-зеленая, пыльная трава, битые кирпичи и бутылки. Даже дворовые мальчишки ходили плавить свинец и выяснять свои отношения в другое место, подальше от окон, через которые их могли увидеть родители или просто любопытные до всего старухи.
С двух сторон пустырь ограничен домами, а слева — забором автобазы и гаражами. За пустырём начинается объездная трасса, за трассой же — линия тянущихся вдоль земли толстых труб в грязной, висящей кусками стекловате, и уходящие к горизонту безжизненные поля. Сколько себя помню, на пустыре ничего не было, и не за что было зацепиться взгляду ребенка, до боли и заноз сжавшего пальцами крашеный подоконник, глядящего с открытым ртом из окна своей комнаты на первом этаже. Ничего. Кроме голубятни.

* * *

Когда мне было шесть лет, брат закончил школу и поступил в радиотехнический институт в областном центре, куда по работе каждую неделю уезжал и отец. С тех пор мы мало общались. Я скучал по брату и даже любил его, хотя у него редко находилось для меня время. Он казался мне таким взрослым и крутым. Я любил его даже несмотря на то, что это именно он превратил меня, сам того не желая, в дёрганого неврастеника.
Однажды вечером, когда родителей не было дома по случаю какого-то торжества у друзей семьи, брата утомили мои капризы, нежелание надевать пижаму и идти в постель. Тяжело вздохнув, он подвёл меня к окну и показал на чёрный силуэт необитаемой голубятни, до которой не добивал оранжевый свет стоявших вдоль дороги фонарных столбов. По его словам, неуклюжая и ржавая железная будка, стоявшая на столбах, необитаемой вовсе не была. В ней жил маньяк, безумный психопат, тот самый, из-за которого жители города сколотили дружину и вот уже два месяца патрулируют улицы после наступления темноты. Этот псих, говорил мне брат, по вечерам тихонько открывает дверь голубятни и вглядывается в окна домов через дорогу в поисках новой жертвы. И если кто-то в этот час не спит, если в каком-то окне будет гореть свет — он может захотеть подобраться поближе. А ведь никто не знает, что случается с теми, к кому он приходит; несомненно, что-то ужасное, такое, что даже смерть была бы для них благом.

Последнее — что даже смерть была бы благом — и подкосило крайне впечатлительного ребёнка, которым я был. В ту ночь я почти не спал, как и в несколько последующих. Многие из последующих. Лежал в темноте, время от времени подкрадываясь к окну и вглядываясь во мрак, где у всех на виду затаилось в железном ящике зло, лишённое очертаний. Бог весть сколько раз я устраивал истерики, умоляя маму установить на окна стальные решётки. Образ маньяка, конечно, со временем померк для меня, утратил антропоморфность. Да и, не будучи таким уж дураком, я довольно быстро раскусил мотивы братца. Но к тому времени уже было поздно, я уже присмотрелся к этой невзрачной будке. Поздно, ибо, клянусь, после захода солнца узкая дверца в стене голубятни действительно иногда открывалась сама по себе.

* * *

Люди в городе в самом деле время от времени пропадали, и в этом, пожалуй, нет ничего необычного. В России постоянно исчезает огромное — сотни каждый день — количество людей, без предупреждения, без повода и следа. Просто пропадают в никуда. Иных находят, часто даже живыми. А некоторых — нет. В тот месяц, когда я познакомился со своим пожизненным страхом, в нашем районе пропали мать с маленькой дочерью, возвращавшиеся вечером домой из группы продлённого дня, а следом и ещё одна женщина. Последний раз ее видели заходящей в подъезд, но до квартиры она так и не дошла. Да, грешили на маньяка, устраивали патрули и поисковые партии, но долго общественный интерес не продержался.

Однако у меня, вы понимаете, была особая мотивация, и все десять школьных лет я отслеживал сообщения о пропавших без вести людях. И животных. В нашем районе очень часто пропадали домашние питомцы. У меня до сих пор хранятся общие тетради с записями, распечатками и газетными вырезками, а также кипа объявлений, снятых со столбов: пропал Барсик, потерялся Рекс, приметы...
Наш город, как чёрная дыра, откровенно портил статистику всему региону. Местных «потеряшек» стабильно не находили. Менялись только плохо напечатанные лица на стенде возле отделения милиции. Наслоения многих потрёпанных дождями и ветром листов, на которые мало кто обращает внимание. Разыскивается, разыскивается, разыскивается... Вышел из дома и не вернулся, был одет...
Да, время от времени кто-нибудь пропадает, чтобы никогда не найтись. Сколько же всего их было? Чьи-то сыновья, отцы, матери. Я считаю, как минимум один-два человека каждый месяц, на протяжении десяти лет. Думаю, последним, что видели все эти люди, каждый из них, был распахнутый бездонный зев маленькой дверцы, ведущей в черноту.

* * *

Я вёл также журнал наблюдений. Хранил его за батареей, втайне от родных. Всё, касающееся голубятни, тщательно задокументировано на пожелтевших листах в клетку. Это успокаивало, дарило иллюзию контроля над ситуацией. Я поставил себе целью не стать очередной единицей в статистике.
Найди кто-то мой журнал, и встречи с психиатрами было бы не избежать. Я не обманывал себя на этот счёт.
Выглядело это примерно так:

Двадцатое апреля, шесть часов утра. Сегодня тварь выходила на охоту, третий раз за месяц. Чёртова бездонная глотка. Дверь была открыта всю ночь. Увидеть опять не удалось, уснул в районе четырёх часов. Сейчас дверь закрыта.
Первое июня, десять часов вечера. Ещё один фонарь разбит. Обнаружил во время ежедневного обхода. Разбит, не перегорел, как и все до него. Осталось два работающих фонаря, затем оно сможет подойти прямо к дому в темноте.
Пятое августа, пятнадцать часов. Дядя Петя, поставивший возле забора столик и скамейку, не появлялся с начала лета. Сосед по гаражу его также давно не видел. Вчера за столиком сидели незнакомые мужики. Придется сломать, пусть уходят.
Одиннадцатое января, десять часов утра. За последние две недели дверца хлопала трижды. Пьяные — лёгкая добыча. Но не из местных алкашей: их либо не осталось, либо пьют не здесь. Интуиция?
P.S. А бомжи пропали уже давно.
Пятнадцатое января, тринадцать часов. Вернулся с разведки. Тварь должна быть сыта. Знакомый гул, похожий на трансформатор, и птичья вонь. Никаких голубей нет и близко, как всегда. На одном из столбов — свежая надпись маркером: «Игорё». Не дописана. Подобрал маркер.
Четвёртое марта, два часа ночи. Снова уснул на посту. Проснулся от ужасного собачьего лая за окном и звука захлопнувшейся железной двери. Кажется, собаке было очень больно, но лай быстро удалился и пропал. Не прервался, а как бы затих вдали.
Восемнадцатое мая, двадцать часов. Молодая женщина с коляской третий вечер подряд гуляет по дороге туда и обратно. Хотел подняться на крышу и кидать с неё камни, чтобы перестала. Но испугался. Не что поймают, а... лучше она, чем я или мама.
Двадцать второе мая, шестнадцать часов. Во время обхода нашел коляску в кювете у трассы. Грязная, колесо сломано. Та самая. Пустая. Что если заплатить кому-нибудь, чтобы заварили дверь?
Четырнадцатое октября, семь утра. Договорился с Андреем, показал видеокамеру. Идея передачи о страшных местах города ему понравилась. Сегодня идём сперва в заброшенный корпус больницы, затем в голубятню. Сказал ему, что она странно гудит. Я буду снимать с дороги, а Андрей войдёт внутрь. Господи, как страшно.
Четырнадцатое октября, полночь. Дверь открыть не удалось, Андрей работал ломиком десять минут. Потом он уронил фомку, неловко повернулся и почти упал с лесенки. Вернулся на дорогу, очень странно посмотрел на меня и ушёл, не произнеся ни слова. В десять вечера его мать сказала по телефону, что он ещё гуляет. Я только закончил пересматривать запись, на ней ничего не видно. Но мне кажется, что, когда он уже уходил, дверь слегка приоткрылась. Я не стал забирать фомку.
Семнадцатое октября. Андрей пропал.

* * *

Вот такой у меня был журнал. Единственное подобие дневника, которое я когда-либо вёл. День за днём и ночь за ночью продолжался этот ад (косвенное представление о котором вы, надеюсь, получили), пока я не сбежал из города сразу после выпускного. Но до этого я всё же попал в голубятню. За день до отъезда я получил шанс заглянуть в ящик Пандоры, что сделало бегство неизбежным.
Отчасти поэтому сейчас я здесь, на кухне своей старой квартиры, которую у меня так и не поднялась рука продать, пока ещё была возможность. Клеёнчатая мамина скатерть липнет к локтям, пока я пишу этот текст.

Я нахожусь здесь потому, что некоторые истории нужно заканчивать. А эта история закончится лишь тогда, когда я перешагну порог голубятни и закрою за собой дверь.

Я вижу её отсюда, когда поднимаю взгляд над страницей. Я чувствую многократно усилившиеся гудение и вибрацию, как от трансформатора в грозу, исходящие от неё. Похоже на дрожь нетерпения. Средоточие моих кошмаров, по злой иронии ставшее ловушкой для тысяч невинных людей. В это время года темнеет быстро, и скоро мне останется наблюдать только до боли знакомый силуэт на фоне звёздного неба. И глубина пропасти над нами будет вполне сравнима с тем, что ждёт меня там, внутри. Бездонная разверстая пасть ужаса, что ведёт не к иным далёким мирам, но внутрь меня самого, и внутрь тебя, мой читатель, внутрь любого из хрупких самонадеянных созданий, столь мало знающих о себе самих. В наиболее отвратительные глубины, которых не достигает даже эхо человеческого. Туда, куда единожды был проложен путь.

Насколько сильным должен быть страх, чтобы предмет, на котором он сфокусирован, претерпел отвратительную трансмутацию, превратившись в нечто иное? Сколько детского ужаса и наивной веры в зло нужно вложить в обычную старую ржавую будку, чтобы со временем обратить её в гнойную пульпу на теле нашего мира, в гангренозный незаживающий прокол ткани реальности, открыв доступ хищным бесформенным теням, что таятся на самом дне всеобщего бессознательного?

Я сам породил это зло, непостижимым образом заставив привычные законы бытия отступить перед силой напряжённого ожидания, и только я могу попробовать его искупить. Запечатать прореху, обратить страшный сон вспять, не дать ему распространиться ещё больше. Я знаю это с того самого дня. До сих пор мне недоставало мужества, но сейчас я готов.

За стенами моей квартиры царит полная тишина, и, когда я выйду на пустырь, ни одно окно соседних домов не осветит мне путь. Заброшенная и разграбленная школа, поваленные заборы, пустые остовы домов, покинутые строения сопровождали меня на пути сюда от автовокзала. Так много лет минуло с тех пор, как я спасся бегством. Наполовину опустевший, пришедший в упадок посёлок с разбитыми дорогами, разбитыми витринами магазинов, погасшим освещением и странным запахом в застывшем воздухе. Медленно распространяющаяся язва, где отравлено само время, а тлен оседает на губах при каждом вдохе. Граница была нарушена. Здесь ещё живут люди, конечно живут... Всегда есть те, кому некуда уезжать. Те, кто не может позволить себе бросить всё и отправиться туда, где хотя бы поют по утрам птицы, не так удушлив воздух, а сны не столь мучительны и тревожны. Какими экономическими причинами объясняют они себе происходящее? Или они слишком раздавлены соседством, на которое я однажды их обрёк, чтобы задаваться вопросами? Как бы то ни было, я нахожусь в эпицентре, вокруг нет никого, и, когда последний луч солнца скользнет по пыльным окнам девятых этажей, похоронным набатом прогремит распахнувшаяся дверь того, что некогда было обычной голубятней среди заросшего пустыря.

Тогда я поставлю точку, положу сверху свои старые тетради и выйду во двор. Пройду сквозь траву, подымусь по пяти ступеням и войду в свой личный храм безумия, тем самым завершая круг. Этим я надеюсь восстановить нарушенную мембрану, вернуть нормальный ход вещей, если ещё не слишком поздно. Это всё, что я могу.

В ту ночь, много лет назад, следуя минутному отчаянному порыву, будучи молод, пьян и храбр до изумления, я распахнул эту дверь. И дверь поддалась. Закрыв рукавом лицо от ударившей в нос вони, той самой вони птичьего помёта, я шагнул вперёд... и был вознаграждён пониманием. Природа этого места оказалась до обидного проста и очевидна: безмысленная алчная дыра, не больше и не меньше того. Поющий колодец, которого не могло, не должно было быть, распахнулся у меня под ногами, прямо в стальном полу проклятой голубятни, такой бесконечно жуткий, но притом и манящий, с уходящей вглубь цепочкой скоб. Так воспринимал это мой измученный мозг, ведь надо же было хоть как-то воспринимать увиденное. Не было никогда никакого Буки, выходящего ночами на охоту. Все эти несчастные шли сами, стоило только позвать тем древним языком, что был понятен, вероятно, ещё рептилиям. Что есть реальность — всего лишь способ восприятия. Что есть наш разум, как не хрупкая ладья на штормовых волнах всемогущего и слепого океана? А сам мир — набор условностей, которые мы, люди, негласно договорились разделять. Но иногда этот баланс нарушается... На поверхности появляется воронка, по мере насыщения и роста захватывающая всё новые и новые души. И люди шли. Бросали свои дела и заботы, поднимались по ступеням, а затем спускались, растворяясь, во впервые открывшуюся им пропасть; не в силах противостоять, перехватывая скобу за скобой, вступая в самые потаённые свои кошмары, пока их беспомощный разум вопил, бился и трепетал, запертый в дальнем углу мозга, обречённый стать свидетелем всему, чего человечество когда-либо боялось. Та же судьба, но во сто крат худшая, ждёт и меня.

Дверь открыта. Мне пора взглянуть в лицо бездне. Прощайте.

История на женском форуме

У меня есть лучшая подруга Светка, еще с института. Стальная баба, на первых вскрытиях у нас вся группа робела, включая мужиков. А она — ничего, надо значит надо. И так во всём. Всю дорогу мы вместе, две одиночки: и она меня не раз выручала, и я её. Всегда умела меня подбодрить, если жизнь поворачивалась жопой. Много чего с нами было, и хорошего, и плохого. А на той неделе мы похоронили её дочь.

Света зубы сжала, сделала все как надо. Могилка, венки, поминки. Стол накрывали у меня — к кладбищу ближе. Танечке только-только восемь исполнилось. Неудачно упала на детской площадке, и никто не виноват особо, и даже до больницы не довезли. Света держалась, всем молча кивала, попу денег в руку сунула, чтобы отпел хорошо. Дождалась, пока все разойдутся, только потом повисла на мне и разревелась. Сидели на кухне до ночи, уж я наслушалась: и какая Таня была хорошая, послушная и умница. В жизни никого не обидела. Как несправедливо всё бывает. Всё верно говорила, но что толку? Девчонка была золотая, смешливая, я ведь с ней часто сидела, пока мать по делам да по больницам. А на детской площадке, куда качели вкопаны — там бетон, ну вот и...

Светка все о своем: как день рождения вот праздновали, какую барби ей купила. В городишко наш приехали аттракционы — обшарпанные вагончики, пара квёлых зверей в клетках — «зоопарк». Сходили. Танечке особенно комната смеха понравилась (коридоры с кучей зеркал, во всех отражаешься — убежала вперед, хохочет: «Мам, мам, смотри, я везде!») и облезлый тигр. Никогда живого тигра не видела. Света хотела её в свой отпуск в Москву свозить, в настоящий зоопарк и на карусели, уже деньги откладывала, а оно вон как повернулось. Психанула моя Светка. Немудрено. Утром молча собралась и домой ушла.

Пару дней тихо было, а потом начала звонить под вечер. Мол и смех ей дочкин из спальни мерещится, и помаду её кто-то спрятал. И зовёт её Таня, как стемнеет: чуть слышно. По всему нервы сдали. Я её к себе зову, тяжело ведь одной: мнётся, молчит. Ну что тут сделаешь, это надо просто переболеть. Время лечит.

А вчера просыпаюсь среди ночи от звонков в дверь. Молоток взяла с полки, он там специально лежит, открываю: Светка на пороге, растрёпанная, в каких-то сандалях и халате. Через половину города бежала ко мне в таком виде.

Отпаивала её водкой, сигареты достала, окно открыла. На третьей рюмке её прорвало, рассказывает: в спальне у неё большое трёхстворчатое зеркало стоит, от покойной матери осталось. Спит и слышит сквозь сон, как Таня зовёт: «Мам, посмотри, мам, ну посмотри-и!». Приподнялась на кровати, ночник включила: а в зеркале её Таня, во всех трёх створках разом. В синем платье, в котором они на аттракционы ходили. Смеётся. «Мам, смотри! Я — везде!»

Света лампу в зеркало кинула и бежать. В гостиной в «стенке» зеркало за сервизом: «Ма-ам». В прихожей зеркало висит: «Ну мамуль, посмотри». Как до меня добежала не помнит.

Не уснула, а отключилась на диване. Я тоже спать пошла. Утром встала, написала ей записку и попёрлась к ней проверять масштаб разрушений. Вдобавок она же квартиру нараспашку оставила, мало ли что. А с такими проблемами пусть пока у меня поживёт, заодно и вещей ей сумку соберу. Нельзя ей сейчас одной, дура я, что отпустила после поминок.

В квартире бардак, причём застарелый. Прошлась — ну вроде нормально все, ничего не пропало. Трюмо в спальне — то да, расколочено. Собрала осколки, кучу посуды в раковине перемыла, цветы полила. Набрала ей одежды в чемодан наугад, пусть сама потом разбирается. Ключи с крючка снимаю, выхожу уже, сумку поставила, чтоб дверь закрыть. И слышу из квартиры. Голосок знакомый, звонкий такой.

«Тётькать, а мама скоро вернётся?»

2016   Дети   Другой мир

Игра в бутылочку

В детстве мне несколько лет подряд приходилось по месяцу проводить в больнице облцентра, где меня лечили от жестокой аллергии, а параллельно и собирали материал для признания меня негодным к строевой службе: мать обеспокоилась этим вопросом сильно заранее, справедливо полагая, что в нашей славной армии делать ее сынуле нечего. Родители жили в области и навещали только по выходным. Заточенный в четырех унылых стенах, я с нетерпением ждал этих визитов, так как лишь под их присмотром можно было выйти на улицу на несколько минут. Попросту надеть уличную одежду, будто ты свободный человек, и глотнуть воздуха — заскорузлые фрамуги в палатах не открывались в принципе. А еще они привозили дефицитные «ништяки» — печенья, сок... Кормежка в той богадельне соответствовала всем ГОСТам детского питания. Как следствие, жрать это было нельзя.

Многим бесценным опытом я обязан отделению пульмонологии Омской областной клинической больницы. Этот гребаный Дахау, где дети обращались практически в беспризорников, подарил мне первую затяжку в пыльном закутке под лестницей (о, эти слюнявые фильтры, когда единственная выцыганенная у кого-то из старших сигарета ходит по кругу), первую выпивку, глубокое знание русского матерного, незабываемые ночные страшилки, пока храпит на посту дежурная медсестра... И, конечно, первую стыдную игру в бутылочку, приглушенное неловкое хихиканье в темноте палаты и первые обжималки с девчонками.

Особую пикантность больничной жизни придавало то обстоятельство, что в нашем же крыле находилась и реанимация — дальше по коридору, за глухими железными дверьми. Не раз мы наблюдали, как потные врачи бегом толкают вправо по коридору обвешанную капельницами каталку, на которой очередной бедолага усердно пропитывает красным казенные простыни. Часто доводилось видеть и то, как насвистывающий санитар гораздо более неспешно везет влево по тому же коридору нечто прикрытое.

Случай, о котором хочу рассказать, произошел на третьем, что ли, году моего пребывания в лапах благословенной бесплатной российской медицины. Я уже по праву считал себя старожилом больницы, знающим все ходы и выходы. Это я был инициатором рискованных ночных проникновений в палату к девчонкам. По предварительному сговору, разумеется. Ребятня развлекалась, как только могла.

В палате 215 мне нравилась одна девочка — забитая и кривозубая, с довольно редкими мышиными волосами, но не лишенная некоторого очарования. Для пацана, которого только начинает поколачивать от естественных для пубертата процессов, она обладала неоспоримым преимуществом перед соседками, а именно — позволяла немножко больше. План был прост: пробраться после отбоя по коридору, уходя от сестринских патрулей, проникнуть в палату потенциального союзника, порассказывать там страшные истории при свете фонарика и, если повезет, инициировать игру в бутылочку.

В моем отряде было пятеро ребят примерно моего возраста. Операция прошла достаточно успешно, но, на нашу беду, оказалось, что сегодня дежурит «злая» медсестра. Внушающая страх дородная мегера могла доставить массу неприятностей и обязательно пожаловалась бы родителям. А еще она обожала внеплановые обходы.

Подкрученная мной бутылка в очередной раз указала на интересующую меня девочку, и, хихикая, мы направились в пустынный темный коридор — целоваться полагалось именно там. В этот момент за поворотом коридора раздался шорох линолеума — медсестра шла (кралась!) в нашу сторону. Вмиг сбледнув и схватившись за руки, мы на цырлах побежали от нее, надеясь спрятаться в туалете и переждать там неизбежную бурю. Быстро стало ясно, что мы не успеваем. Тогда я рывком распахнул дверь одного из одноместных боксов, которые располагались напротив наших общих палат. Втащил подругу туда. Быстро, но тихо притворил за собой скрипнувшую фанерную дверь.

Мы затаились, стараясь дышать как можно тише.

Остальные, видимо, тоже успели попрятаться кто где. Наш Цербер прошла до конца коридора, проверила туалет, затем направилась в обратном направлении. Я собрался было перевести дух, как понял, что в крохотном боксе кто-то дышит. Кто-то, кроме нас двоих. Я-то был уверен, что сейчас все боксы должны пустовать, но со стороны задернутого плотными шторами окна отчетливо раздалось хриплое, неприятно булькающее сопение. Рассмотреть что-то было невозможно. Кто бы ни спал там, на кровати, он страшно, протяжно сипел и клокотал, ворочаясь на скрипучих пружинах. Впрочем, это было отделение пульмонологии, как-никак, ничего удивительного. А я мог и проморгать заселение нового пациента.

Как бы то ни было, стало ясно, что пора отсюда выбираться. Как и положено герою, я сказал, что пойду на разведку, оставив перепуганную девочку дожидаться сигнала, что путь обратно до палаты чист. Приоткрыв дверь, я почти ползком выскользнул в коридор, но не прошел и половины пути, как буря все же разразилась. Опытную тетку оказалось не так-то легко провести.

Я успел спрятаться в своей палате и нырнуть под одеяло, а когда через секунду вспыхнул свет — изо всех сил притворялся невинным и только что проснувшимся. Мальчишек выгнали в коридор и препроводили на сестринский пост писать объяснительные. Захныкавшим девочкам пообещали проблемы и вызов родственников наутро. Девочек никто не пересчитал. Мне нечего было и думать вернуться в бокс за подругой, так что хватились ее только утром. И нашли в том самом боксе, где я ее оставил. Мертвой.

Это была суббота, приехали мои родители, но так страшившее наказание за нарушение режима отошло на десятый план. Я стоял подле мамы на посту и уже собирался признаваться, что ночью мы с Катей были вдвоем... И увидел, как ее на каталке вывезли из бокса. Лицо с распахнутыми, выпученными глазами было темно-синим, кто-то быстро закрыл его простыней. А следом выкатили вторую каталку, с огромным и каким-то бесформенным телом на ней. Из под простыни с расплывшимся черным больничным штампом свисала мясистая женская рука.

Весь тот день я ходил потерянный. Приехали родители девочки и закрылись в кабинете завотделением. Оттуда доносились рыдания женщины. Приехали еще взрослые. Я подслушал тихий разговор мамы с другой женщиной. Вчера вечером в реанимации «не спасли» одну очень полную пожилую даму, а так как было уже поздно, ее закатили в пустующий бокс и оставили дожидаться утренней смены санитаров. В том самом боксе. А у девочки случился приступ, пока она там пряталась, и никого не было рядом, чтобы позвать на помощь, дать кислород. И теперь у всех будут «большие проблемы».

Нас, конечно, всех расспрашивали. Без ругани, по-доброму. Я сказал, что мы услышали шаги и разбежались. Я — к себе в палату, и больше ничего не знаю. В воскресенье родители собрали мои вещи и увезли меня домой. Больше я в той больнице не лежал. И никому об этом случае до сих пор не рассказывал.

Конечно, меня бы и не послушали. Ну кто, скажите на милость, мог хрипеть и ворочаться в палате, где были только мы двое... и труп.

2016   Дети   Оно

Глубже, чем подвал

Здравствуйте. Случайно наткнулся на ваши «крипи», прочел десяток запоем и решил рассказать свою историю.
История эта безыскусная и очень банальная. Может даже скучная, да и писать я толком не умею — тройки по литературе мне учительница ставила из жалости, наверное. Но факт в том, что мне на днях стукнуло 42, на башке плешь видна, если неправильно причесаться, а тот случай всё ещё поганит мою жизнь, это испортило вообще всё. Понимаю, что тут написано много фантастики, но я опишу то, что было на самом деле, можете верить или нет, как хотите. Я мучаюсь этим дерьмом до сих пор.

Вступление. У меня вечно слегка мятые брюки и пиджаки, потому что я не могу пользоваться платяными шкафами. Раздвижной стенной шкаф в своей квартире я, честно говоря, замуровал. Мусорка стоит в углу кухни, а не под раковиной; все шкафчики (даже которыми иногда пользуюсь) закрыты на несколько пластиковых штук, такая защита от маленьких детей, может видели. Детей у меня нет, женщины тоже. Иногда снимаю проституток, но только со своими «аппартаментами». В холодильнике у меня стоят соусы и сыр, а в морозилке — куча мяса, кое-что наверняка стоит выкинуть. Потому что я ненавижу пользоваться и холодильником. Ем в сабвеях, бургеркингах, кафешках итд, поэтому я жирный. Кстати, в кухонных шкафах я прилепил изнутри по нескольку светильников из икеи, которые загораются от движения — со светом легче открывать эти шкафы. В духовке лампочка горит всегда, а дверца по периметру заклеена строительным металлическим скотчем; когда лампочка перегорит, не знаю, что буду делать. На работе я не хожу в офисный туалет — там отдельные маленькие комнатки без окон, приходится сперва открывать дверь, а потом включать свет. Это для меня слишком. Если очень нужно — бегу в макдональдс рядом с метро, там кабинки и всегда много людей. Думаю, вы поняли.

Квартира у меня однушка типа студии, окна большие и на солнечную сторону — при выборе жилья я попросту заебал риэлтора этим требованием. Повсюду удлиннители, в них и в розетках торчат специальные аварийные LED-светильники с аккумуляторами. Если вечером или ночью вырубит свет, они сами загорятся. Свет у нас выключали только два раза, оба раза днём, но если что — я к этому готов, а ещё мониторю сайт коммунальной компании на предмет планируемых отключений.
Да, сплю я тоже при свете, в люстре вкручены лампочки на 200 ватт, в прихожей храню огромный запас этих лампочек, плюс три фонарика-прожектора в разных местах квартиры, один всегда у кровати.
Мне есть ещё что рассказать о том, как я живу всю свою жизнь, но суть вы уже уловили. Я с детства панически, ужасно боюсь темноты и тёмных замкнутых пространств любого объёма. Если я когда-нибудь застряну в лифте, и погаснет освещение — я просто умру, и это будет самое лучшее. Оправдываю перед коллегами в офисе свои побегушки по лестнице вверх-вниз с седьмого этажа тем, что хочу похудеть. При моих габаритах все верят. Моя жизнь похожа на ад, на самом-то деле.

Теперь перейду к сути. К тому, с чего это всё началось 25 июня 1984 года. Про собственный день рожденья могу забыть, но про эту дату нет. Каждый год в этот день, как только вечереет, я иду в кино на четыре сеанса подряд, в театр, цирк, дискотеку в клуб (это реже, там сумрачно и пьяная молодежь. Как-то раз, задержавшись на работе, забежал в гейский, как оказалось, клуб на Курской, но мне было все равно), на уличное фаер-шоу какое-нибудь на болотке — короче говоря туда, где вокруг много людей. В детстве напрашивался, изо всех сил канюча, в гости к одноклассникам с ночевкой — стыдно вспомнить. В крайнем случае не отходил от бабушки, хватаясь за подол.

Мне было 11. Тем теплым летним вечером я с компанией других малолеток (плюс-минус пара лет была разница в возрасте) тусовался на пыльной «детской площадке» среди типичных панельных пятиэтажек, где мы все и жили. Только по признаку проживания в том же дворе я смог сойтись с другими ребятами, но и в детстве я был толстоват, ужасно застенчив, поэтому играл роль балласта и объекта для насмешек, иногда довольно жестоких, как это свойственно детям. Вы в этом ещё убедитесь. Не могу сейчас сказать, что меня вообще заставляло искать их общества. Наверное, я не мог без такого вот чувства приобщенности к общим делам и играм, одинокий забитый толстяк. Сейчас я понимаю всю подноготную моего там присутствия, может, понимал и тогда, но тщательно убеждал себя, что на самом деле они неплохие ребята. К тому же, в компании были две девчонки моего возраста, одна из которых, тощая и конопатая, мне очень нравилась. Вечно я творил всякую ерунду на спор, чтобы произвести на неё впечатление, и натужно присоединялся к общему смеху, когда кто-то из «старших» пацанов в очередной раз надо мной, так сказать, шутил — лишь бы не показаться вне компании, в стороне от веселья.

Недалеко от нашего двора находился «барак». Бараком местные прозвали длинное двухэтажное кирпичное здание с треугольной деревянной крышей, стоящее среди пустыря со строительным мусором и битой стеклотарой, построенное в не пойми каком мохнатом году для расселения заводчан — работяг и швей с их семьями. А в километре уже начиналась типичная промзона, самым крупным заводом в которой была швейная фабрика чего-то там красного и орденоносного, гнавшая в свое время километры знаменитого унылого серого сукна, ситца в цветочек и прочего подобного. Во времена моего детства фабрика уже была давно заброшена, и её корпуса возвышались среди общего нагромождения ржавого железа и куч сгнившего сырья, в которое обратилась промзона. То еще зловещее местечко, в округе не было пацана, которого хоть раз не лупили бы родители за то, что он туда лазил «исследовать Зону». Однако мой рассказ пойдет именно о бараке.

Никаких работяг там больше, конечно, не оставалось. В нем поселился всяческий сброд: местные колдыри, страшные вонючие старухи, мамаши-одиночки, чей истерический ор на их детей далеко разносился из открытых окон тихими летними вечерами. Там же, говаривали, жило несколько всамделишных проституток. Здание давно стоило бы снести: кирпич тут и там пересекали трещины толщиной в палец, а один из углов длинной крыши буквально провалился внутрь, видимо, засыпав угловую квартирку. Но проходили годы, а барак совершенно не менялся. Возможно, муниципальное руководство про него вообще забыло — номенклатуре в те годы было не до того.
Время от времени по району ходили слухи, что «на бараке» пьянь опять устроила поножовщину, и сегодня похороны. Или что «та рыжая шалашовка» привела к себе сразу двоих мужиков. Мама и её подруга, пошептавшись об этом, сокрушённо качали головами. Дети часто слышат разговоры родителей, хотя и не всегда их понимают. Всем благополучным детям из «новых» панелек было строго-настрого запрещено приближаться к бараку (а то злой дядя украдет и убьёт) и водить знакомство с тамошними пацанами. Никто и не стремился.

Среди нас, пацанвы из «нового» квартала, тоже ходили свои байки и легенды о том, что происходит за хмурыми стенами барака. Часть из них была сексуального характера и передавалась от парня к парню драматическим шепотом в ухо («взрослые ребята из барака схватили девочку из второй школы, затащили на чердак, раздели догола и совали ей палку в попу, пока кровь не потекла» — одна из таких). Самой популярной была легенда мистическая, она гласила, что в длинном подвале барака есть на самом деле только один коридор, по которому можно вечность идти вперёд и никуда не прийти. И где-то там живёт самый настоящий чёрт, который ловит всех, кто спускается в его подвал. Именно из-за чёрта у дома такая плохая судьба. И, мол, у меня есть друг, у которого есть приятель, чей знакомый сам однажды лазил ночью в тот подвал с фонариком, и видел всякое странное, а потом за ним захлопнулась сама по себе дверь, он испугался и еле оттуда сбежал.
Дети обожают страшилки. И всегда рады в них поверить, да еще и приукрасить парой реалистичных деталей, пока пересказывают их, сидя вечером вокруг маленького костерка в кустах.

Что же, я долго оттягивал время, но теперь надо вернуться к самой истории. Поверьте, это дается мне нелегко.
Тем памятным вечером наша компания — я, трое ребят и две девочки — сидела в «секретном штабе», вытоптанной площадке среди кустов у задней стороны моего дома. Между нами на земле лежала пустая бутылка от Жигулёвского, это была моя первая и последняя в жизни игра в бутылочку. Правила, думаю, всем знакомы: бутылка раскручивается, все хихикают, девочки жеманно кривляются и вроде как нехотя быстро целуются с ребятами. Всем интересно, но как только подошла моя очередь крутить, горлышко указало точно на рыжую девочку, к которой я питал нечто вроде чувств. Она засмущалась и смотрела в пол, в то время как остальные подняли гвалт в духе «фууу, жирного целовать». Я попытался было напомнить о священых правилах игры, но коллективное постановление моих друзей было таково: Надя (так её звали) меня поцелует, только если я докажу, что настоящий пацан. К примеру... к примеру спущусь в подвал барака и пройду десять метров вперед.

Я много думал об этом впоследствии, и решил, что всё же имел место сговор. Слишком уж быстро они нашли способ проверить меня на слабо. Тут же нашелся и фонарик у одного из парней — такой, заряжающийся от розетки.
Бравируя перед Надей, я сказал, что сделаю это запросто, да еще и выторговал в награду два поцелуя вместо одного. Через минуту, в окружении своеобразного конвоя, я уже шел в сторону барака на вялых, подкашивающихся от страха ногах. Зайти одному в этот подвал? Вообще в какой угодно подвал? Да я, как послушный сын, ни разу даже близко не подходил к самому зданию. Голову заполнили страшные истории о бараке, а их было немало. Впрочем, по дороге я тешил себя мыслью, что подвал окажется просто-напросто заперт, я пожму плечами и останусь на высоте положения. Небо, тем временем, быстро темнело.

Как вы понимаете, когда мы пришли на место и увидели чуть приоткрытую железную дверь, ведущую в кромешный мрак, было уже поздно отступать.

Здесь начинается самая плохая и самая сумбурная часть моего повествования. Психоаналитик (а я многие годы посещал разных психологов) сказал мне, что мозг зачастую подавляет травмирующие воспоминания, загоняя их глубже в бессознательное, но, чтобы разрушить комплекс, я, по его мнению, должен был вспомнить произошедшее со мной тогда, в темноте, максимально подробно. Сеанс за сеансом он мучил меня, заставляя вспоминать, пока я, наконец, просто не явился к назначенному времени и сменил сим-карту. Это было слишком тяжело. Поэтому извините меня за невнятность изложения событий, большая часть которых все еще скрывается в тумане забвения.

Двое моих «друзей», спустившись по лестнице с торцевой, глухой стены барака, совместными усилиями приоткрыли дверь ровно настолько, чтобы я мог протиснуться туда, а затем быстро выскочили наверх. Один из них вручил мне фонарик. Скрип ржавых петель до сих пор преследует меня в кошмарах. Случается это не реже раза в неделю.
Кровь стучала в ушах так громко, что, подходя к провалу в темноту на подкашивающихся ногах, я почти не слышал подбадриваний своих приятелей. Посветив в проем, я понял, что фонарик почти разряжен и даёт лишь очень неяркий круг бледного света. Вниз от двери вела покосившаяся лесенка, сваренная из кусков арматуры. Точно такие же стояли на местах остановок мусоровозок, ты взбирался по ней и вываливал ведро в вонючий кузов грузовика; до пола было метра полтора-два. Из проёма несло особым запахом подвала, в темноте капала вода, издалека раздавалось равномерное шипение. Влажный, как в сауне, воздух сразу облепил лицо, будто кто-то накинул на меня мокрую марлю. Собравшись с духом, я пролез боком внутрь и медленно спустился на земляной пол проклятого подвала, обшаривая лучом фонаря окружающее пространство. Большую часть освещения давал угасающий свет из приоктрытой двери, никаких лампочек там не было и в помине.

Любой подвал — место пугающее и таинственное, особенно если тебе одиннадцать. Я сделал шаг, прислушиваясь к шороху мелких камешков под кроссовком. Мне надо было пройти вперед десять метров, всего каких-то двадцать шагов — так я утешал себя. И ничего страшного тут нет, просто темно, небольшая пустая комната с трубами по стенам, подумаешь...
Я находился в глухом помещении, не считая коридора, начинающегося прямо впереди. Трубы разного диаметра, обмотанные полусгнившей мокрой стекловатой, тянулись вглубь коридора сверху и снизу, исчезая в темноте. Пройти двадцать шагов означало войти в эту темноту. Немного пообвыкнувшись с обстановкой, я начал двигаться, чтобы как можно скорее покинуть это место. С каждым моим шагом слабые звуки нормального, внешнего мира становились всё глуше, как бы укутываясь в ту же стекловату. И без того слабый луч фонарика терялся и гас в зыбких облаках пара.
Отчетливо помню размышления, которыми удерживал себя от паники. Во всех ли подвалах такая акустика? Откуда влажность и пар, ведь летом не топят батареи?

Уже почти добравшись до начала коридора, я услышал за спиной смешки и скрежет металла. Вскрикнул. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое моих приятелей, упершись ногами, повалили самодельную лестницу, выскочили за дверь и, навалившись, закрыли её, оставив меня в кромешной тьме. Вот так вот просто. Я ещё успел услышать, как протестующе закричала девчонка, прежде чем дверь со скрипом и лязгом отсекла всякие звуки извне — до сих пор надеюсь, что это кричала Надя. Не хотелось бы думать о ней плохо.

После этого у меня случилась истерика, или психоз. Какое-то время я позорно визжал, срываясь в хрипы и мольбы, и плакал, пытаясь то открыть дверь вытянутыми над головой руками, и колотил по ней кулаками, то забраться вверх по бетонной стене или поднять тяжеленную лестницу. Всё это оказалось невозможно сделать. Я был заперт в подвале барака — барака!, — сидел, зарёванный, у стены под беспощадным листом железа, не пускающим наружу, и водил лучом карманного фонарика по углам в постоянном ожидании увидеть злобную тварь, ползущую к моим ногам в темноте.
Не знаю сколько времени спустя, мне показалось, что фонарик стал светить заметно тусклее. Если бы его батарея села, остаток жизни я наверняка провел бы в психушке. Надо было выбираться. С противоположной стороны здания, как я рассудил, должен был быть второй выход из подвала. Мне было достаточно пройти его насквозь по коридору, никуда не сворачивая, и я был бы спасен.

Всё еще всхлипывая и дрожа, я утерся грязной рукой, встал и пошел к коридору, желая полностью сосредоточиться на поставленной цели, повторяя себе, что подвалы домов нужны просто для обслуживания коммуникаций и всяких таких технических штук, в них постоянно лазают слесаря, что это место ничем фактически не отличается от подъезда с разбитыми или вывернутыми лампочками. Я старался услышать звуки человеческой жизни, которая должна бурлить прямо над моей головой за тонким слоем бетонного перекрытия, но слышал по прежнему только эхо от падения капель воды где-то вдалеке. Обитатели зловещего барака представлялись мне в тот момент лучшими друзьями, самыми замечательными из людей.

Переступив через пару труб, я оказался внутри коридора, в окружении ничем не облицованных бетонных блоков фундамента. Там, куда добивал свет фонаря, я заметил свисающий на проводе патрон с остатками разбитой лампочки. Больше ничего видно не было. Приступ паники прошёл. Всхлипнув последний раз, я решительно направился вперед, продолжая заниматься аутотренингом и подбадривая себя.
Барак, как я уже говорил, был длинным зданием, метров около ста пятидесяти от одного торца до другого. Однако я шагал по коридору уже минуту или две, а вид коридора не менялся. Один раз пришлось перелезть через трубу, проходящую на уровне пояса, и ещё я чуть не поскользнулся на тонком слое жидкой грязи в месте, где по стене струйкой текла вода. Я часто оборачивался, чтобы посветить за спину, потому что не мог отделаться от чувства, будто кто-то следует за мной, сверля взглядом. Плотный земляной пол почти полностью гасил звуки моих шаркающих шагов, отчего стало казаться, что уши набиты ватой; воздух стал еще более влажным.

Левая стена в конусе света внезапно исчезла, и я замер на месте с поднятой ногой. Это был первый встреченный мною проход в боковые помещения — проём в толстом бетоне без намека на дверь. В поисках возможного выхода я заглянул в него, направив фонарик дрожащей рукой, и вздохнул, скорее облегченно, чем разочарованно: за проёмом находилась пустая глухая комната с редким пучком труб в дальнем углу, где они сходились, образовывая какой-то технический узел с несколькими вентилями. Может, раздача центрального отопления на подъезд, или что-то вроде. Уже отворачиваясь и отводя свет, я явственно увидел шевеление в тенях за этим узлом.
Кишки скрутились в тугой склизкий комок. Прижавшись к противоположной стене коридора и не отводя более фонарика от угла, я начал пятиться, выпученными глазами всматриваясь в переплетение теней, ползающее по стенам за трубами при каждом моем движении. Шевеление не повторялось. Мне даже пришло в голову, что это был глюк, и я сам себя накрутил, но когда я отполз достаточно далеко и уже не мог заглянуть в чёрный проём, из комнаты раздался металлический удар, дребезжащим эхом прокатившийся по трубам и ушедший в стены.

Коротко взвыв от страха, я обернулся и сломя голову бросился бежать по коридору, почти не разбирая дороги. Некоторое время спустя я упал, заступившись за трубку, лежащую у самого пола, и расцарапав ладони о каменную крошку. Круглое стёклышко фонаря треснуло, но сам он не разбился, и, вцепившись в него двумя руками, я долго светил попеременно в обе стороны коридора, пытаясь побороть одышку. Все было тихо. “Крыса была. Или кошка”. Тихим шёпотом я произнес несколько самых плохих слов, которые только знал. Это странным образом успокоило, я поднялся на ноги и пошел дальше, чаще светя под ноги. Подумалось даже мимоходом, как приятно будет рассказать потом кому-нибудь эту историю, сидя в безопасном месте, и каким глазами на меня посмотрит та же Надя. Настоящее своё приключение. Конечно, пару деталей придётся подправить. Пробежал я довольно далеко, значит, выход может показаться в любой момент. Если бы он только был открыт...

Я сказал, что было тихо. Это не совсем так. Помимо приглушенных и отраженных звуков падающих капель и шороха моих шагов, спереди по ходу движения раздавалось равномерное пульсирующее гудение, как звук работающих вдалеке механизмов. Очень тихое. Я наверняка слышал его и раньше, но не обращал внимания.
А еще в правой стене коридора, на излете света фонаря, я увидел новый провал — вход в комнату.
Сам того не заметив, я перешел на цыпочки. Этот вход я хотел миновать как можно быстрее и тише, но, проходя мимо, не удержался и посветил в него. Что бы я там ни увидел, неизвестность была хуже.
Увидел же я длинное помещение с рядом кирпичных колонн по центру. Оно было вытянуто вдоль коридора, которым я шел, и фонарик не добивал до боковых стен. За колоннами на земле лежали довольно толстые трубы, обмотанные тканью. От них раздавался еле слышный звук бегущей внутри воды. Ещё там был грубо сделанный железный столик, стоящий чуть в стороне от входа, и старый лакированный стул без обивки. Такой вот небогатый гарнитур. У противоположной от входа стены стояли два электрических шкафа по типу трансформаторных, один — без дверцы — демонстрировал провода со свисающей старой изолентой и пару белых керамических изоляторов, другая начинка отсутствовала; а дверца второго шкафа была прикрыта в мрачном обещании “не влезай — убьёт”. Я и не собирался влезать, просто пошел мимо дальше по своему коридору.

Простите, если мои описания излишне детальны, я сразу предупредил, что рассказ будет скучным. Но эта его часть, в отличие от последующих событий, сохранилась в моей памяти очень отчетливо. К тому же я не знаю, что в рассказе является важным, а что нет, поэтому говорю обо всем. Хочу, чтобы вы поняли всю обстановку этого места, особенно в свете того, что, отойдя на несколько метров от входа в комнату, я услышал скрип (скрипела, конечно, открываемая дверца электрошкафа), и женский голос позвал меня по имени.

— Ди-има. Димочка-а. — женский голос, шептавший мне из железного шкафа в заброшенном подвале, в царящей вокруг тишине показался неожиданно громким. Я не стал даже оборачиваться, просто мой быстрый шаг тут же превратился в бег. Что еще мне оставалось. Представьте себя на моём месте: бегущим в темноте, скулящим и подвывающим от ужаса одиноким ребёнком. Или не одиноким — и это самое страшное. По меньшей мере, я старался лучше рассматривать пол перед собой, помня о жизненной необходимости беречь фонарик.

Дважды я останавливался, светил назад и натужно прислушивался, задерживая тяжелое дыхание. Никогда не был спортивным. Затем бежал снова по бесконечному, как теперь казалось, коридору. Эта часть давно услышанной страшилки обернулась правдой: как бы я ни запутался, как бы ни мог не отдавать себе отчет в происходящем, но я пробежал к тому моменту уже несколько длин проклятого барака, а подвал и не думал кончаться. О возвращении назад я не мог и помыслить. Оставалось двигаться до тех пор, пока не сядет батарея в фонаре, судорожно сжимаемом потной рукой.
Сзади не раздавалось ни звука, если что-то и преследовало меня, оно делало это бесшумно. Но звук механизмов впереди заметно усилился.”Подвальные машины”, как я назвал это про себя, работали равномерно, гулко и как-то глухо. “В-в-вум, в-в-вум, в-в-вум” вдалеке — так мог бы звучать большой насос. К тому времени меня уже колотил озноб, паника стала постоянной, но я всё ещё искал рациональные объяснения безумию, которое продолжало сгущаться вокруг меня.
Пройдя по коридору какое-то расстояние, я захватил прыгающим светом фонаря то, что сперва преждевременно принял за расширение, выход из коридора. Собственно, это и был выход: справа и слева открывались уже знакомые проёмы, один напротив другого. Коридор же продолжался и за ними. Одна из труб сворачивала в правый проём.

Испытывая что-то вроде эмоционального истощения, я подошёл и посветил в обе стороны. Там не было комнат. В обе стороны уходил точно такой же коридор, как тот, по которому двигался я. Справа он тонул в темноте и казался бесконечным. Коридор, уходящий влево, в метре от начала перекрывала железная дверь, некогда выкрашенная в зелёный. На петлях висел большой замок.

Стоит ли говорить, что конфигурация подвала не позволяла таких вывертов? Если мой коридор был лишь частью огромного лабиринта, надежды выбраться из него не было никакой. Что эти суки скажут моей маме? Как она переживёт? Я стоял на перекрестке, кусая уже опухшую нижнюю губу. Но накрывшая меня апатия прошла в тот же миг, как из коридора за железной дверью послышался топот бегущих ног. Кто-то стремительно приближался ко мне по перекрытому проходу.
Я сорвался с места мгновенно и успел неплохо отбежать от перекрёстка, прежде чем позади бешено затряслась запертая дверь. Я продолжал бежать неимоверно долго, так тяжело мне не приходилось и на кроссе во время уроков физкультуры. Несколько раз я падал, пропорол ногу гвоздем, торчащим из деревянного ящика, который не заметил вовремя. Очень берег тусклеющий фонарь. Поднимался и бежал дальше. Шёл, обдирая кожу о стену коридора, потом бежал ещё. В какой-то момент перепрыгнул круглый колодец в полу, из которого раздавался заливистый детский смех.

Не могу сказать, сколько боковых проёмов я миновал. Должно быть, десятки. Должно быть, тогда я и начал сходить с ума. Окружающее пространство с каждым вздохом утрачивало строгие очертания реальности. Невообразимо громкое мяуканье раздавалось с потолка — я бежал. Красная лампочка в боковом проходе осветила покрытые складками булькающие стены — я бежал. Работающий телевизор свисал на проводе, показывая белый шум. Звук прибоя раздавался из лежащего в куче строительного мусора разбитого унитаза. Из осколков зеркала вырос гофрированный щуп с глазом и кровоточащим бутоном плоти на конце, и поинтересовался, нравится ли он мне? хочу ли я его полизать? Я замахнулся на него фонарём и побежал, хромая, вперёд. Шум уверенной работы подвальных машин — “в-в-в-в-вум в-в-в-в-вум в-в-в-в-вум” — окружал со всех сторон, в нём чувствовалась строго детерминированная цель, часовая точность отладки механизмов. Тот, кто выглянул в круглое отверстие, прохныкал что-то о том, что он прячется в стене, потому что его никто не любит. Мне было плевать, сам дурак, раз не любят. Когда нарисованная на стене весёлая рожица шлёпнула меня по лицу, обдав запахом грязных носков, я действительно разозлился и стал орать на неё, но та только с наглым визгом спряталась за стоящим у стены станком для нарезания фотографий треугольниками — там всё было в этих фотографиях, я даже подобрал парочку, где были сняты самые красивые дети. Когда коридор разделился на сто восемнадцать проходов, я выбрал тот, что передавал сигналы радио “Маяк”, но уже не мог даже быстро идти, настолько выдохся, а диктор начал хихикать, мол, какой я жирный слабый мальчик, и что лучше бы мне тоже пойти спрятаться. Тогда я назвал его пидором (не знал, что это значит, но так ругались ребята из училища, когда сидели на нашей площадке), он обиделся и пообещал позвонить моей маме. Да ну и пожалуйста. Фонарик совсем сел, но красного света, пульсирующего в такт подвальным машинам, вполне хватало, так что я поднажал. Проскочил ещё несколько перекрёстков-наоборот и, кажется, отключился от усталости, а когда повернул за угол, вдруг увидел вечернее небо со звёздами в проёме двери и бледные лица своих приятелей. Наперебой крича, они помогли мне выбраться из подвала, Надя тоже подошла, заплаканная, и всё спрашивала, что со мной случилось и где я был два часа. И стала тыкать подорожником в порезы.

В общем, тем вечером они помогли мне дойти домой. На их вопросы я ничего не отвечал и только глупо улыбался, чувствуя свежий ветерок. Был весь в царапинах и синяках, потрепало меня изрядно. Мамы дома не оказалось, я достал ключ, который мы прятали за косяком, и, даже не вымывшись, упал на кровать. Той ночью мне ничего не снилось.
Проснулся на другой день я во втором часу, очень голодный, всё тело ужасно болело, царапины тоже, но в основном мышцы. Я поплёлся на кухню, где и нашёл свою молодую ещё мать мёртвой, лежащей на линолеуме с телефонной трубкой в руке. Она там пролежала всю ночь. Могу озвучить официальный диагноз после вскрытия, если нужно, но сам я сразу вспомнил ехидного диктора с радио “Маяк”.

Вот и вся моя история. Прошло много лет, но я так и не стал нормальным членом общества. Барак снесли спустя шесть лет, без происшествий. Что ещё рассказать — не знаю, теорий строить не хочу, а больше ничего примечательного со мной не случилось. Судите сами и решайте для себя, делайте выводы. Я думал, мне полегчает, когда я выговорюсь, но пока что-то не очень помогло. Пойду налью ещё виски, выпью и лягу спать. Как всегда, при слепяще-ярком освещении и с фонарём под рукой.

А те треугольные фотографии, что были в моих карманах, я на следующий день после похорон матери сжёг на пустыре. Сил моих не было смотреть на изображённые на них улыбающиеся пасти детей с чёрными дырами на месте глаз.

2016   Дети   Фантасмагория

Контейнер

Вчера я проснулся от кошмара. Он заставил меня вспомнить случай, произошедший в детстве с нашей дворовой компанией закадычных друзей, после которого компания, можно сказать, распалась — нам было сложно смотреть друг-другу в глаза.

В кошмаре я оказался в подобии коридора, практически в полной темноте. Из темноты что-то двигалось в моем направлении, что-то не столько опасное, сколько невыносимо отвратительное, вызывающее чувства жалости и щемящей тоски. А я, как это, видимо, часто в таких случаях бывает, не мог даже сдвинуться с места. Во сне я боялся не того, что приближающееся может сделать со мной, а того, что я вообще увижу это воочию и, быть может, от страха сойду с ума.

Не знаю, является ли сон отголоском тех событий. Да хотя что уж там — конечно, блин, является. Случай, вероятно, сильно сказался на моей психике. Как бы то ни было, после пробуждения (я обнаружил себя насквозь мокрым, вцепившимся в спинку разложенного дивана мертвой хваткой) меня накрыл флэшбэк. Я в самых мелких деталях, вплоть до выражения лиц друзей, вспомнил события того дня — и впал в панику, сопоставимую с ночным ужасом. Только на этот раз всё происходило наяву. Как и в тот раз, пятнадцать лет тому назад. Ни на секунду не сомневаюсь в достоверности своих воспоминаний, и прекрасно понимаю, почему предпочёл забыть о произошедшем.

В тот день мы — я и трое моих приятелей — сыграли очень злую шутку с ни в чем не виноватым парнем, просто потому, что он нам не нравился. Насколько всё закончилось плохо, вам ещё предстоит узнать, так как я не собираюсь скрыть ни одной мерзкой детали. Мы четверо поклялись не рассказывать никому и ничего. Маленькие гнилые ссыкуны.

Черт. Я обещал сделать рассказ детальным, но теперь понимаю, что, кажется, не смогу. Меня тошнит, и зря я налил себе выпить, это не помогает. Давайте сделаем так: я пощажу свои нервы и расскажу только суть произошедшего, а вы потом сможете спросить меня в комментариях о чем захотите. Если кто-то после этого отпишется, я не буду возражать.

Итак. Мы четверо дружили и учились в параллельных классах, были обычным пубертатным неприкаянным дворовым пацаньём. А вот с Илюшей мы не дружили. Илюша нас бесил. Он был не сказать чтобы действительно умственно отсталый... А может и был. Как ещё назвать человека, который всегда улыбается, всем верит, не способен не то что дать сдачи, но и отстоять свое мнение в споре. Такие качества, как искренняя доброта и доверчивость, не котируются среди серых хрущевок, говна, заводской копоти и грязи провинциального промышленного посёлка. В контексте суровой действительности эти его качества мы расценивали как слабость. Он был не таким, каким надо. Не готовым выживать, грызя судьбу зубами, а готовым только всему умиляться, удивляться и хлопать большими, как у девки, глазищами.

В тот день мы пролезли на территорию районной больнички, а Илюша увязался за нами. Ну как пролезли — это не сложно, если секция бетонного забора просто лежит в траве. Больница была довольно большая и состояла из нескольких корпусов. Особняком стояли родильное, детское, инфекционное отделения и маленький морг — источник множества страшилок, рассказываемых у костра. Больница поныне на месте и действует, я хожу мимо неё в свои редкие визиты к родителям, по пути с автовокзала.

Территория больницы особо никем не охранялась и сулила множество развлечений. Мы покачались на садовых качелях, установленных для больных под деревьями. Попытались найти щёлочку в окне гинекологического кабинета. Покурили одну сигарету на всех, зайдя за хозпостройки. Илюша таскался за нами и задавал дебильные вопросы, отказываясь отвалить, чем продолжал выводить нас из себя. Негласный лидер нашей команды Паша, когда ему наскучило унижать только глупо улыбавшегося в ответ Илью, сказал ему отойти и собрал нас вокруг себя с заговорщицким видом. Ему пришла в голову «зыкая» идея как избавиться от донимашего нас засранца. Если бы мы его просто отлупили, дома нас отлупили бы самих, как это уже бывало.
Лучше бы мы его тогда отлупили.

В углу территории больницы, среди зарослей за недостроенным и уже начавшим разваливаться новым корпусом, находилась больничная свалка: лишенный травы и засыпанный пеплом пятачок с рядом покоробленных мусорных баков и еще одним баком для сжигания, почти целиком вкопанным в землю. Это был большой стальной ящик или контейнер, такой же, как у торгашей на рынке. Половина крыши была срезана, ее заменяла грубо сваренная решетка из арматуры, видимо, для вентиляции; на другой половине был здоровенный люк, в который и сваливали отходы для сжигания. Сжигали в нем всякое больничное, которое нельзя везти на свалку: использованные «гепатитные» иглы, бинты, просроченные лекарства, окровавленную вату, вырезанные аппендиксы и, по слухам, последствия абортов тоже. Ящик выступал над землей сантиметров на двадцать и ужасно вонял гарью и бензином. Полностью закопченный изнутри, он поглощал весь солнечный свет, проникавший сквозь частую решётку.
В тот угол двора мы и повели послушного Илюшу, который просто продолжал себе лыбиться. Ещё бы, ведь его лучшие друзья задумали какую-то новую интересную игру.

Задумка Павла (интересно, где он теперь, если ещё жив) была проста как пять копеек. Он доверительно пообщался с Илюшей, взяв его за пуговицу. Объяснил, что все мы тут — крутые ребята. У нас, мол, братство настоящих мужиков. А ты, Илюх, настоящий мужик? (Бедный дурачок радостно закивал.) Хочешь с нами дружить, чтоб как брат, и все за одного? Тогда сперва придётся доказать, что ты мужик. Видишь люк?

Ну вы поняли. К чести Ильи, даже он сперва засомневался, стоит ли туда спускаться. Но Паша умел быть чертовски убедительным, да и много ли требовалось, чтобы развести такого, как Илюша? Посмеиваясь и кряхтя, мы открыли люк, сделанный из посаженного на петли цельного куска толстой стали, и наш будущий «брат по крови» спустился в темноту по приваренным изнутри скобам. Люк над его головой мгновенно был захлопнут, а в проушины для отсутствующего замка кто-то загнал палку.

Оглушённый грохотом люка, оказавшийся в едва разбавленной серым светом тьме, Илюша, наконец, сообразил, что его провели. Разваливая ногами невидимый мерзкий мусор, накопившийся с последнего сжигания, он показался под решёткой и стал тянуть руки к нам, с улыбочками стоявшим на решётке. Так продолжалось минут пять. С трудом видимый, Илюша шатался от одной стены контейнера к другой, как слепой котенок в поисках выхода, пачкаясь в саже, плача и раз за разом повторяя свои мольбы: «Ребят, пустите, ну ребят, ну пожалуйста, выпустите». Он явно был очень напуган. В какой-то момент концерт нам надоел, и мы стали обсуждать перспективы сходить на понтон и поймать пару уклеек, пока было ещё светло. Вроде бы Илюша затих в своей подземной клетке, после чего наш разговор оборвал его безумный вопль.

Вздоргнули все, когда раздался переходящий в визг истеричный крик: «ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ МАМОЧКА ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ». Матюгнувшись, Паша наклонился и постарался разглядеть происходящее сквозь решётку, одновременно вопрошая, хули тот орёт как потерпевший. Илья не реагировал и продолжал верещать о том, как «что-то» «есть» и «ползёт» к нему. Судя по всему, он забился в дальний угол контейнера. Нам не было ничего видно, а за его криками — и слышно.

И вдруг Илюша притих. Тишина показалось ватной, только шуршал внизу какими-то пакетами наш пленник. — Крысы? — успел растерянно спросить я. Паша пожал плечами. Всем было не по себе. В этот момент из ящика завизжали вновь, но эти крики уже не только потеряли всякую членораздельность, но стали какими-то совершенно нечеловеческими. Мне даже показалось, что визжат несколько голосов. Ещё мне показалось, что в крик вплетается что-то, похожее на приглушённый, но пронзительный детский рёв, как если бы плакали за стенкой, или даже через квартиру от тебя. В крышку люка заколотили.

Переглянувшись, мы бросились к люку. Деревяшка улетела в куст. Встав вокруг и просунув пальцы в щель, мы начали поднимать крышку. Со скрипом стальной лист стал приподниматься, и чем больше становилась черная щель, тем громче звучал ни на секунду, даже для вдоха, не прекращающийся крик. Вышло так, что мы трое стояли по бокам люка, вцепившись в него пальцами с побелевшими ногтями, в то время как Паша помогал, присев на корточки прямо перед ним. Он и увидел Илью. И что-то ещё.

Мы же заметили только распахнувшиеся глаза друга. Издав влажный булькающий звук, Паша, самый жёсткий из нас парень, чей отец не брезговал при случае учить сына оставляющими на спине настоящие шрамы дедовскими методами — Паша отпрыгнул от люка и нассал прямо в свои крутые новые джинсы.
Когда он отпустил люк, мы успели лишь отдёрнуть руки, чтобы нам не защемило пальцы. Тяжеленная крышка с грохотом обрушилась на место, после чего сразу же затряслась и подскочила на пару сантиметров от нескольких нанесенных изнутри ударов.

Всё что было дальше — панический бег без оглядки, сопровождаемый так и не прекратившимся воем.

∗ ∗ ∗

Я это сделал. Я всё вам рассказал. Остаток истории можно уместить в одном абзаце. Придя немного в себя и отдышавшись, мы пришли на понтон. Паша повис на перилах спиной к нам и стоял так, глядя на воду, вроде бы не испытывая никаких эмоций по поводу позорного пятна на своих штанах. В тот вечер мы смогли выудить из него одну-единственную фразу, а больше он не раскрывал рта на эту тему. Вообще утратил привычку балагурить, стал тихим и в целом как будто по-настоящему... потух. Мы виделись всё реже и отводили глаза, сидя рядом. Как я и сказал, компания распалась. На закате, прежде чем разойтись, мы поклялись никому и ничего не говорить о сегодняшнем дне.

Илью нашли через неделю, когда выгребали золу и несгоревший мусор из контейнера. Да, мусор сперва сожгли, не заглядывая внутрь. Со всеми нами говорил усталый участковый, но безрезультатно. Официально — несчастный случай. Контейнер после этого закопали трактором. Не знаю, что сказать вам ещё.

А, ну и единственная фраза, сказанная Пашей в тот вечер на понтоне: «Оно сидело на нём. Они облепили его голову».

2016   Дети   Монстры

У меня нет брата

Не бывает нормальных людей, которые, идя по жизненному пути, не волокли бы с собой ворох горьких сожалений о сделанном (или не сделанном) ими. Считается, что это нормально, и я не собираюсь спорить. Если вам повстречается человек, не сожалеющий ни о едином своём поступке, мой вам совет: бегите от него что есть сил.

Моя ноша сожалений, как вы ещё убедитесь, тяжела чрезвычайно. Я расскажу вам об одном поступке, совершенном мной в детские годы. Это тяготит меня и поныне. Вероятно, я ничего не добьюсь, представив его на ваш суд. Но, надеюсь, кому-то станет немного легче, когда он поймет, на сколь более страшные ошибки способны другие. Видите ли, у меня нет брата. Однако в августе 1991 года брат у меня еще был.

∗ ∗ ∗

Родители каждое лето сплавляли нас, пацанву, в жуткую глушь, в деревню к Бабушке по линии матери, как минимум на месяц. Мотивировали это необходимостью потребления нами даров природы и чистого воздуха. На деле всё, конечно, было прозаичнее: родителям хотелось от нас отделаться и отдохнуть самим.

Эти поездки оставили в моей памяти двоякое впечатление. Конечно, было много хорошего и интересного. Малышне есть чем развлечь себя в деревне, вы и сами прекрасно это знаете. Зато ощущение безмятежного лета сильно портила нам Бабушка. Я пишу это слово с прописной буквы не просто так. Наша Бабушка была максимально далека от образа доброй сказочной бабуси, что напечет пышек и расскажет на ночь сказку. Откровенно говоря — и спустя годы я понимаю это ещё отчётливей — Бабушка была отвратительной, полусумасшедшей злобной мегерой, свёдшей в могилу своего тихого и покладистого мужа. Дедушку нашего я почти не помню. Брат был старше меня на три года, и запомнил его гораздо лучше, всегда отзывался о нём с теплотой. Возможно, в этом и была причина того, что если ко мне Бабушка относилась ещё сравнительно терпимо, то брата — откровенно ненавидела. Тем сложнее мне понять эгоистичную позицию наших родителей, год за годом отдающих нас на попечение этой старой и больной женщины. О, они были в курсе ее характера, особенно отец. Но на все протесты ответ был один: «Ну-ну, не выдумывайте», «Слушайтесь бабушку, она старенькая, не расстраивайте её». Я боялся Бабушку до судорог.

∗ ∗ ∗

Тем летом нам с братом было 9 и 12 лет соответственно. Андрею, как старшему, вменялось в обязанность следить за мной, потому мы практически всё время проводили вместе. Других детей нашего возраста в деревне было мало, и мы довольствовались теми играми, которые выдумывали для себя сами: домик на дереве в лесу за домом, пираты на самодельном плоту, кража малины из соседского сада — традиционный мальчишеский набор. Бабушка ввела предельно строгий распорядок дня, и боже упаси вас его нарушить. Для понимания: она не стеснялась браться за хворостину, если мы опаздывали к столу хоть на минуту, недостаточно быстро выполняли ее поручения в огороде или ходили «куда не надо», о чём ей становилось известно от болтливых соседок. «Не надо» было практически никуда, под запретом оказались лес, трасса, большой овраг, соседняя деревушка, заброшенные коровники, сельпо на перекрестке и, конечно, река. Каждый вечер мы рассказывали ей байки о том, как невинно провели день: взявшись за руки, прогуливаясь на лугу и собирая землянику. «Ну, смотрите мне, сорванцы», — скрипела она, прищурив глаз. — «Всё равно всё вызнаю, если врёте». Дела шли своим чередом, когда в один из дней нам «повезло» отыскать пещеру.

∗ ∗ ∗

Два дня подряд, почти не переставая, лил дождь. Приключения Тома Сойера были дочитаны, а маленький чёрно-белый телевизор показывал преимущественно помехи, как ты ни изгаляйся с воткнутой в гнездо антенны проволокой. Исследовать один и тот же чердак по сотому разу было не интересно, а попытку смастерить качели, перекинув через потолочную балку канат, Бабушка категорически пресекла. Находиться с ней в одном маленьком доме было почти физически тяжело. Поэтому, стоило только тучам разойтись, мы с воплями вырвались на свободу. Получили нагоняй за вопли и были отпущены «к лешему» ввиду того, что мокрый огород не требовал полива.

Окольными путями, ежеминутно опасаясь слежки, мы добрались до широкого, заросшего лютой крапивой оврага, через который когда-то давно упало дерево. Это дерево и опасность «обстрекаться», упав с него вниз, сами по себе давали понятный повод для развлечений. Вся деревушка стояла на высоком (действительно очень высоком) холме, круто обрывающемся к реке. Овраг полого уходил в том же направлении, и был в некоторых местах не менее десятка метров глубиной. На дне его вас ждала прохлада, тень, журчащий ручей и неизбежные царапины и крапивные ожоги, не говоря уже о полчищах комаров. Одна из сторон оврага была примечательна ласточкиными гнёздами — туда мы и направились, сперва по скользкому после дождя стволу дерева, а потом, с не меньшим риском свернуть себе шею, под песчаным краем обрыва, усеянным гнёздами-норками. Какое-то время мы пытались разглядеть что-то в гнёздах (нашли скелет птенца), а потом галдящие чайки внезапно напали на нас, налетев стаей, задевая крыльями волосы и лицо. Не ожидая от глупых птиц такой прыти, я совершил неверное движение и с криком покатился вниз.

Когда, цепляясь за кусты и траву, ко мне осторожно спустился Андрей, я уже рассматривал своё открытие, забыв о дюжине свежих царапин и рваной футболке. Часть глинистого склона (я докатился примерно до его середины) как бы сползла вниз под собственным весом, открыв взору узкую горизонтальную щель всего полметра длиной. В щели было темно. Из щели дуло. Может, щель была там и раньше, но, скорее всего, это двухдневный ливень спровоцировал оползень. Великая удача для юных исследователей.

Мы рылись в земле до самого ужина, и расширили щель настолько, что мне удалось пролезть внутрь. Почти сразу пещера расширялась в подобие камеры, этакий грот со стенками из влажной холодной глины, где можно было свободно сидеть. Света не хватало, но я разглядел, что узкий проход уходит дальше и, вроде бы, делает поворот.

Отмываясь возле уличной колонки, мы с братом поклялись не рассказывать о находке ни единой живой душе. Трудно передать наш азарт первооткрывателей. Вдобавок, теперь у нас был самый секретный в мире штаб. Это лето обещало стать интересным.

∗ ∗ ∗

На протяжении двух недель, обманывая Бабушку, мы наслаждались нашей тайной. У нас был заряжающийся от розетки фонарик, а копательный инструмент (старые мотыги и совок) был коварно похищен из сарая. Каждый день мы, соблюдая всю возможную конспирацию, забирались в прохладу пещеры, во входном гроте которой организовали штаб: сделали запас съестного, выровняли и покрыли картонками пол, вырезали в стенах полки и ниши для парочки свечей из ближайшего сельпо.

Основной задачей для нас было найти, где заканчивается пещера — сквозняк однозначно указывал на наличие второго выхода. Из грота вел узкий и кривой лаз, поначалу более чем достаточный для мальчишки, но дальше сужающийся. Мы ползли по нему друг за другом. Фонарик был только один, и он вручался тому, кто сегодня полз первым. Понемногу мы расширяли туннель и забирались всё дальше и дальше, но дело шло медленно: мы проходили где-то метр-полтора за один день, с трудом проталкивая назад накопанную глину. Потом приходилось вслепую ползти обратно, ногами вперед — и это было гораздо сложнее. Ширина лаза не превышала ширину детских плечей, и в этом темном, клаустрофобически-узком пространстве было крайне сложно даже глубоко дышать, а тем паче орудовать совком. Несколько раз случалось, что кто-то из нас застревал в этой норе, и это нагоняло на нас страху. Но каждый раз, ёрзая и отталкиваясь вытянутыми вперёд руками (опустить руки вдоль тела было невозможно, зацепиться тоже не за что), удавалось сдать назад, после чего раскопки и расширение тоннеля продолжались.

Трудности не останавливали нас. Мы тщательно картографировали пройденный путь на двойном тетрадном листе, а по ночам шёпотом обсуждали планы на завтрашний день. В целом пещера шла дугой вправо, как бы стремясь вернуться в овраг, и вниз. Нам встретилось одно ответвление, но оно заканчивалось тупиком (обвалом) буквально в паре метров от основного ствола.

Спелеологические изыскания продолжались, пока однажды громче обычного сопящий за моей спиной брат не сказал приглушённым голосом: «Погоди... Я застрял».

∗ ∗ ∗

Возможно, в случившемся есть моя вина. Я шёл первым в тот день, мы были на расстоянии метров восемнадцати от входа в пещеру. Мне так не терпелось поскорее продвинуться дальше попавшегося нам сложного участка с камнями, что я не позаботился как следует о расширении туннеля в этом месте, а сам пролез вперёд. Брат... он был крупнее меня. Он застрял в узком месте и не мог ничего поделать, вообще ничего.

Паниковать мы начали не сразу. Но когда спустя час Андрей не смог сдвинуться ни на сантиметр вперед или назад, испробовав все наши приемы, в его голосе появились истеричные нотки, а я старался шмыгать носом потише.

Спустя три часа (наверху было далеко за полдень) мы оба, отчаявшись, рыдали взахлёб и что есть силы кричали «на помощь» — безо всякого смысла на такой глубине. Я умолял Андрея попробовать ещё раз схватиться за мою ногу, чтобы я протащил его вперед, но он кричал, что ему больно, что он задыхается. Чтобы я ему помог. Я старался светить на него, но сам не мог даже оглянуться, чтобы на него посмотреть — мы распластались под толщей земли, и теперь затея с исследованием пещеры совсем не казалась мне такой хорошей. В какой-то момент, в исступлённой попытке вырваться из тисков, он немного повернул корпус — и застрял уже окончательно, заблокировав путь назад и мне. Мы оказались в ловушке, и никто не знал, где мы.

∗ ∗ ∗

Андрей был всё же старшим. Постаравшись успокоиться сам, он объяснил свой план. Наш единственный выход был в том, чтобы я полез вперед и добрался до второго выхода, а потом позвал на помощь. В общем-то, ничего другого нам просто не оставалось, хотя шансы на успех были минимальны. Но у меня был совок и фонарик, а туннель впереди, насколько хватало света, немного расширялся. Мы договорились перекрикиваться каждую минуту, и я стал пробираться вперед, извиваясь подобно земляному червю.

Паника и отчаяние затуманили мои воспоминания, я помню лишь как бесконечно полз, и полз, и полз вперед, раздирая руки, колени и одежду. Крики брата из темноты позади меня становились все тише, пока не превратились в бессмысленные, искаженные эхом глухие завывания. Я охрип и больше не пытался кричать в ответ. Впереди показался свет. Я выбрался из земли, разбрасывая комки сырой грязи, у самого дна того же самого оврага, в его начале, рядом с ручьем и кучей мусора, который годами сбрасывали вниз жители окрестных домов.

Расплакавшись от счастья, я с трудом поднялся на ноги и осмотрел себя. Ужасно. Нужно спешить за помощью — но куда? И... что скажет Бабушка? Она убьет меня. Убьет нас обоих, совсем. Подняв размытый от слёз взгляд, я увидел голову Бабушки над краем обрыва. Она глядела прямо на меня, грязного и жалкого нарушителя всех её правил, и какие же злые были у неё глаза. От шока я потерял сознание.

∗ ∗ ∗

Открыв глаза, я увидел над собой темнеющее небо. Мы пропустили время ужина. Всё тело болело. И тут я понял, что просто не могу. Я ни за что не смогу рассказать Бабушке (мне, конечно, просто почудилось, что я видел её наверху), что мы делали и что произошло. Да, я трус, ужасный трус. Но тошнота подкатывала к горлу при одной только мысли о признании. Я уже говорил, что очень боялся её. Теперь вы понимаете — насколько. Боже правый, я был всего лишь напуганным ребёнком!

Хотя, конечно, это всё просто дешёвые оправдания. Моясь в одиночестве под колонкой, я клялся себе, что завтра спасу брата сам.

∗ ∗ ∗

— Где твой брат? — Скрипучий, как пара ржавых дверных петель, голос — спокойный и какой-то холодный. Ни слова про мой вид или про опоздание. Я вжал голову в плечи.
— Не знаю, мы поссорились и гуляли отдельно. А он что, ещё не пришёл? — Жалкая, очевидная ложь.
— Ещё нет. Мой руки и ешь. Тарелка на столе.

Больше не было сказано ничего. Я долго ворочался в кровати, представляя своего брата там, в плену холодной земли, словно похороненного заживо. Мне снились кошмары.

∗ ∗ ∗

Утром мне нашлась работа в огороде, отлынивать было невозможно. Я собирал в баночку колорадских личинок под тяжёлым немигающим взглядом Бабушки, сидевшей на крыльце в своем кресле. Сумев улизнуть только после полудня, я понёсся огородами к оврагу.

Едва забравшись в грот, я услышал завывания и стон. Я кликнул брата и полез к нему, подобравшись к подошвам его кроссовок.

Господи, как же он был мне рад. Спрашивал, когда будет помощь, и почему так долго, и собрались ли взрослые с лопатами, ещё что-то про верёвку — Андрей говорил взахлеб, смеялся и стучал ногами. Он провел в туннеле уже сутки. И ночь — один, в полной темноте.

Запинаясь, я объяснил ему, что помощи пока не будет, ну то есть будет, вот я ему сейчас и помогу, вытащу его, у меня и фонарик заряжен... Какое-то время он молчал, а потом ударил меня ногой по лицу. Я отполз назад, как мог старался его убедить, что так всем будет лучше. Он согласился. У него не было особого выбора.

Я ковырял землю так и этак, сбегал за длинной тяпкой, тащил его за ноги под ужасные крики боли. Пробрался с другой стороны, через выход у ручья, и когда мы оказались лицом к лицу, он плюнул в меня. Я делал подкоп под его грудью, говорил выдохнуть и тянул. Принес ему свечи и спички, чтобы в его пещере (да, я уже называл про себя это место «его пещерой») был свет — ведь фонарик я уносил с собой. Принёс брату воды и пару яблок, потом таскал еду с Бабушкиной кухни.

Но я так и не смог его вытащить. Ни в этот день, ни в последующие.

На второй день моих попыток спасти брата он клялся, что убьёт меня, как только выберется отсюда. Рассказывал, как будет ломать мне пальцы на руках один за другим, как будет выкалывать своим перочинным ножом мои глаза. Я плакал, и он тоже. Я ковырял землю, но моих сил не хватало. «Помоги мне!» — кричал он. — «Помоги!!» Выбираясь ногами вперед из пещеры, чтобы успеть ко времени ужина, я слышал, как кричит и смеется в её глубине брат.

Проведя ещё одну ночь в пещере, Андрей перестал проклинать меня, только тихонько скулил и не желал выпускать из руки оставшийся у него огарок свечи. Жадно пил воду. Умолял рассказать всё Бабушке. Умолял, но как-то уже без надежды. Извинился за то, что сказал, что я ему больше не брат. Мы за всю жизнь не говорили так, как в тот день, при свете тусклой лампочки среди узких стен. За ужином Бабушка сказала, что раз Андрей так и не вернулся, надо вызывать милицию.

Грех малодушия — самый страшный из грехов.

И, как вы уже поняли, я так никому и ничего не сказал.

Половина населения деревни согласились принять участие в поисках моего брата. Я солгал, будто последний раз видел его за огородами возле леса. Лес прочесали, нашли наш домик на дереве. Андрея не нашли. Когда я пришел к пещере брата, он уже потратил последние свечи, что мне удалось для него найти, и никак не отреагировал на моё появление. Мне подумалось, что в его измождённом грязном лице с выпученными полубезумными глазами пропало что-то по-человечески очень важное. Кажется, он слизывал влагу со стенок и жевал глину — я видел кругом следы ногтей и зубов. Я сказал, что не принес ему еды, потому что так он быстрее похудеет и сможет выбраться. Андрей безо всякого интереса согласился, что это разумно. Когда я уходил, он не издал ни звука, только лежал там и не отрываясь смотрел мне прямо в глаза. Я полз назад на ощупь, держа фонарь, и всё глядел на его удаляющееся лицо, пока не оно не скрылось за поворотом туннеля.

На следующий день приехали смурной отец и заплаканная мама. Я сидел в своей комнате — мне строго-настрого запретили выходить. Милиционер и отец расспросили меня снова, что произошло. Мне было противно врать, и было противно от того, что в глубине души я радовался, что сумел избежать наказания. Но радовался всё равно. Четыре дня продолжались поиски, приходили и уходили, сопровождаемые тяжёлым Бабушкиным взглядом, какие-то люди. Наконец, вечером, мама подошла, обняла меня и сказала, что мы едем домой. Утром папа довезёт нас до станции. Я упросил её дать мне последний раз погулять одному, хотя бы несколько минуточек.

Я прокрался ко входу в грот и сидел там довольно долго, не решившись залезть внутрь, чтобы не испачкать привезённую мамой новую одежду. Из черной дыры раздавалось едва слышное пение — точнее, мычание без слов. Там, глубоко под землёй, мой брат в темноте и одиночестве напевал какую-то песенку.

Утром мы уехали.

∗ ∗ ∗

Сейчас мне тридцать пять лет, у меня есть жена и сын. Мама совсем старенькая, я привожу ее к нам по праздникам. Брата у меня нет. Как и отца: второй инфаркт в 2010; думаю, он до самого последнего дня что-то подозревал. Бабушка умерла в 2003, её деревенский дом никто не купил. Я ездил туда год назад: бревно через овраг сгнило и упало. Я спустился к тому месту, где начиналась пещера брата, постоял: ничего, только поросшая травой земля. Память вернула мне ту самую, странную мелодию, напеваемую без слов.

И кстати, отвратительная старуха всё знала. Наша грязная одежда и земля в волосах — она ведь следила за нами. Я видел её в тот день над обрывом. Она поставила одну тарелку на стол, когда я вернулся домой. Она знала, что происходит.

Но ей никогда не нравился Андрей.

2016   Выхода нет   Дети

Маринка

Короче, я вам сейчас кой-чего расскажу. Я сам не мальчик уже, говна разного навидался, но вот этот случай — это был, прямо скажу, по всем понятиям перебор. Сильно он меня изменил. Ну, по порядку.

В середине девяностых была у нас бригада небольшая — кто с армии знаком, кто со двора, все нормальные проверенные ребята. Страну колошматило, но жить-то хочется, а хорошо жить, как говорится, — еще лучше. Тогда у всех своя поляна была. Рэкет там, не рэкет, поначалу всякое бывало, когда подниматься начали. Кто постарше — тот помнит, что творилось. Молодые, гонору много, а ума и понимания — нихуя и трошки. Ну, врать не буду, как заметили нас — прижали, да так здорово, что двое наших тупо кончились, можно сказать ни за что. Мы губу враз обратно закатали и стали смекать, как теперь быть, и чтоб при этом больше так по дурке не подставляться.

Был у нас такой Жека Конопатый — парень умный, закончил там что-то. Навел на идею крышевать попрошаек, которые по электричкам ходят. Пацаны, понятно, с сомнением отнеслись, эта тема тогда, почитай, вообще не раскручена была. Но Жека всем сомневающимся все пояснил. Это он лучше всех умел, рамсить всегда его посылали. Решили мы, значит, попробовать. С коммерсами как-то вот криво вышло, а тут делянка, считай, пустая, но по Жекиным раскладам — прибыльная.

Так и вышло, что мы почти что первыми в Москве начали нытиков крышевать: электрички, метро с переходами и вокзалы через год были все под нами. Ну и тут, конечно, делиться приходилось. Например, «святые» — это которые в церквях и на папертях работали, — те вообще неприкасаемые были, даже рыпаться в ту степь не моги, коли жизнь дорога. Ну да нам чужого и не надо. На жизнь хватало.

Что-то я разбежался с предысторией, ностальгия, все дела. Короче, там много чего можно интересного понарассказать, всякое было. Работа грязная, на любителя, но и выхлоп солидный. Будет настроение — напишу еще. А пока по делу.

∗ ∗ ∗

Была у нас на участке баба одна с малой девкой (мы, как мусора делают, деляны между своими распределили, я тогда был смотрящим в районах Щелчка и Пушкинской, набрал себе бегунков из молодых-стремящихся, бизнес пёр, короче). Бабу ту мы звали Воблой, как ее по паспорту я не помню. Паспорт я у нее забрал, понятно. Работали они по переходам, в основном. А малую Вобла везде за руку с собой таскала, ее Мариной звали, лет десять на вид. Вроде и не зашуганная девчонка, смекалистая так-то. Меня дядьпашей звала. Я ей, бывало, ништяков подгонял: конфет там, вафель, жвачки «лавиз». Я вообще нормально к детям отношусь, благо своих бог не дал.

Вобла была снулая — еле ползает, молчит себе, глаза в пол, платье в пол, платок на кумполе. У нас таких полно было, ничего особого. Что там у нее в жизни случилось — пацанов не колыхало вообще. Но бабы с детьми у лохов всегда котируются, и норму она четко приносила. У нас как было заведено: что выше нормы, то оставляешь себе. Не собираешь норму — свободен. Бузишь или работаешь без разрешения — ну, не обессудь, братан. Но мы все же не лютовали, как некоторые: могли подкормить там инвалида или бомжа, если приболел и выходить не может. Иногда колесами и деньгами помогали, жильем — с отработкой, само собой. Сейчас это работой с кадрами называют.

А Вобла, ко всему, еще и больная на голову была, видимо. Ты ей: «Ну чо, как жизнь, мать?». Она вся дергается, как под током, глаза без фокуса в сторону смотрят, и булькает себе под нос нараспев через минуту где-то: «Спа-асибо, хорошо-о». Чисто как когда магнитник плёнку жует. Жуть. Еще привычку имела: вечером пришаркает на точку, я Маринке чупа-чупс выдам. Протягивает, значит, кулек с деньгами за день, за плечо мне куда-то пялится и подвывает: «О-освободите ме-еня-а». Я шуткую: «Освободим, мать. Вот лимон насобираешь — сразу и освободим, мы ж не звери». Она опять за свое: «Помо-огите». Другие попрошайки шизоидную сторонились, пиздели всякое, но я без предубеждений.

∗ ∗ ∗

Однажды Вобла с Маринкой потерялись на неделю-две где-то, и ни гудка. Была маза, что Вобла к конкурентам ушла, да и вообще, непорядочно так молчком делать. Как тогда говорили, не по понятиям. Ну а может и случилось чего, как знать. Я пацанов порасспросил, добыл адресок и пошел сам узнавать.

Нашел дом, первый этаж, налево. Стучу. Слышу, в квартире кто-то есть. Говорю, не откроете — сам войду. Открывает Маринка. — Где мамка, — спрашиваю.
— Заболела, — отвечает, а сама, вижу, дергается чего-то.
Я ее отодвинул, вошел. Квартира — двушка, шибко богатая так-то, пианино даже в комнате стоит. Но засранная, почитай нежилая, воняет чем-то, ну и пылища — жуть.
— Зови мать, — говорю. Маринка надулась, но пошла в спальню. Минуту нет, две. Возвращается с Воблой за руку. Вобла вообще ни о чем, совсем на вид плохая стала.
— Ну чего, — говорю, — Куда пропала, мать?
Дергается, как под током, едва не приседает. «За-аболела».
— А сказать по-человечески не дано? Так, мол, и так...
— Мама плохо себя чувствует, дядь Паш. — Вижу, Маринка зверем смотрит. Вобла опять дергается, аж башка болтается:
— Я-а-а. Пло-охо себя чу-увствую-у.
— Так, малая, а ну дуй-ка отсюда, пока взрослые ра...

Тут Вобла голову подымает, руку протягивает и заводит своё: «Помо-огите-е». Но уже в конец ебанутым каким-то голосом, как через силу, не знаю как и сказать. И шагает ко мне. Маринка ее дергает, а та все свое: «О-о. Сво-о». И тут блюет на себя черной то ли кровью, то ли я даже не знаю. И еще шагает.

Ну, что вам сказать. Струхнул я сильно, трудно сказать от чего даже. Чуйка, наверное, сработала. Отступаю, уж и жопой в подоконник уперся, а ствол уже в руке. «Стоять», ору. «Отвали, сука!» А Вобла все прет, одну руку тянет, другой Маринку за собой тащит, и продолжает блевать и что-то мычать.

Вот и завалил я ее, со страху.

То есть я подумал, что завалил. А Вобла с дыркой в животе постояла — и снова ко мне. Почти дотянулась, почти.

Я ещё две маслины в нее дослал, сам не заметил. Голова пустая была аж до звона. Перехватил волыну поудобнее, двумя руками, и снес ей кусок черепа вместе с ухом и волосами. Такие вот дела. Вобла встала сразу как-то, как завод у нее кончился, и руки повисли. Стоит. Без половины башки — стоит.

— Блин, ну все, доломал. Вот мудак. — Это Маринка.

Я не понимаю особо ничего, меня колотит всего на нервяке, в ушах звенит. Смотрю, выпучив глаза, вспоминаю всех святых. Вот тут, ну, Маринка руку матери отпускает, и вижу, из ладошки у нее такое растет... типа длинного языка, и под рукав кофты Воблы уходит. Херак! — этот язык в руку девки втянулся, чисто как отпущенная рулетка. Вобла разом оседает на пол, как мешок гнилой картошки.

— Что? Что, блядь? Что? — Не знаю, что нес. Погнал просто.
— Ну а что ты хотел, дядь Паш. — Маринка ладонь о штаны вытерла. — Она лет пять как мертвая уже.

∗ ∗ ∗

Все. Вот это было все. Помню, что выломился сквозь раму. Волыну, наверное, там и оставил. Даже если б этаж был не первый, а сто первый — все равно бы выломился. Как бежал — помню кусками. Дальше рассказывать смысла нет особо: вокзал, Кисловодск, севкав, нычки; много чего случилось, о многом с тех пор передумал, в итоге успокоился, подзабылось оно само как-то. С кем-то порвал, с кем-то закорешился. Переезжал много, стал с попами общаться, но в привычку не вошло. Всего не расскажешь, да и то сказать — лет двадцать прошло, не меньше. Сейчас осел в Москве опять, в конторе одной бригадиром: патентованные водяные фильтры устанавливаем в домах частникам и в мажорных хатах. Вроде все нормально идет, остепенился что ли.

∗ ∗ ∗

А вспомнил я это дело, потому что знакомую до Выхино подвозил вчера за билетом, и пока ждал — увидал цыганку с ребенком. Они обычно бойкие что шибздец, а эта бродила у касс как в воду опущенная, плюс ребенок вроде не черножопый, вот и обратил внимание. Присмотрелся. Ну вы поняли, Маринка это была, лет десять ей на вид.