MY MIND IS CREEPY

Сборник авторских историй ужасов

5 заметок с тегом

Другой мир

То, что забирает

Запись номер один! Мною и моим ассистентом (который сейчас говорит «от ассистента слышу», за что будет разжалован до лаборанта) была обнаружена некая таинственная и зловещая аномалия. Описание диспозиции. Я живу на двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, а прямо напротив, через дорогу с трамвайными путями, стоит 26-этажная свечка, откуда ведет наблюдения мой лаборант Денис. Сам иди в жопу. Расстояние между домами, если верить картам 2GIS, составляет 156 метров ровно.

Чуть в стороне от моего подъезда в трамвайные пути врезается еще одна пара рельс с трамвайного круга, и я не знаю, насколько это нормально, но трамваи почти каждый раз искрят, когда проезжают эту точку. А трамваев тут ходит много. Вспышки короткие и не особо яркие, но если смотреть не на трамваи, а на дома, то на доли секунды они отчетливо освещаются синим, даже те, что стоят подальше. Светится весь фасад.

Описание аномалии: ХЗ. Серьезно, хз, но она обладает некоторыми стабильными свойствами. Например, ее становится видно только после наступления сумерек, в свете электрических вспышек от трамваев. Выглядит это стремно.

* * *

Продолжаем описание аномалии. Ден сравнил ее с плотным облаком угольной пыли, которая не оседает. Снять на фотик со вспышкой не получилось, на видео с телефона не разглядишь, и невооруженным взглядом тоже ничего не видно. Представьте: вы смотрите на дом напротив, все вокруг коротко мигает синим как от микро-молнии или слабенького стробоскопа, и в этот момент становится видно, что вокруг крыши и верхних этажей колышется что-то типа темной полупрозрачной вуали без строгих очертаний. Не очень заметно, если не знать, что искать. Штука эта окутывает верхушку дома слоем толщиной метров в пять, при сильном ветре не рассеивается. То есть это не дым от бомжей, жгущих на крыше рубероид. Вообще-то, колышется вуаль или нет — неизвестно, так как искры слишком короткие. Но это совершенно точно не обман зрения, мы оба это видели с моего балкона и с земли.

Очевидный эксперимент — найти сварочный аппарат или другой способ длительное время поддерживать электрическую дугу. Боюсь только, батя не одобрит таких экспериментов.

* * *

Важно подгадать момент, когда уже достаточно темно, чтобы дома освещались разрядами, но небо еще светлое, чтобы на его фоне было заметно марево. Иногда (когда проезжают сцепленные два трамвая) вспышка получается двойной, так что да, аномалия колышется. Судя по всему, или по крайней мере движется. Точнее не сказать. Мы с Деном скинулись на бинокль. Тайком от отца рассматриваю это марево, пытаясь разобрать детали, но увеличение так себе. В окнах тоже пока ничего особо интересного, но я не теряю надежды, хехехе.

Ден пытается наблюдать со своего балкона, делая донесения по рации, но наблюдений почти никаких нет. Его окна выходят на меня, а основная часть этой штуки, похоже, собралась на дальней стороне здания. Оно по нему словно бы растеклось, но там почти нет освещения, так что даже с земли смотреть без толку.

Может, ей не нравится электричество? Или не нравится, когда её видно?

* * *

Батя спалил меня с биноклем и врезал, бинокль отобрал. Я не спорил, что искал в окнах голых баб. Во-первых, не отказался бы. Во-вторых... Самый сложный вопрос: как и кому об этом рассказать, чтобы не улететь следующей же каретой в Кащенко? Батя точно не вариант, родители Дена тоже. Есть ли в их доме достаточно поехавший жилец, чтобы нас выслушать? А смысл? Этой штуке может быть нормальное объяснение, мы все же не в Сталкере.

* * *

Эта хуйня увеличивается. Она выпускает «побеги» этой своей объемной темной мути. Побеги ползут по стыкам плит, образуют полипы неопределенной формы, те пухнут и захватывают этажи, уже полностью укутаны этажи с 26 до 18. Оно не газообразное, а материальное, только почти невидимо.

На что-то это похоже. На то, что дом кто-то медленно жрет. По словам Дена, в квартире и подъезде начало вонять мокрыми гнилыми тряпками и канализацией. Запах слышат все.

* * *

Теперь это похоже на тень гигантского насекомого, скрутившую дом. На ум приходит сколопендра, но из общего у них только запредельная омерзительность. А общего с насекомыми, вообще говоря, — только полная нечеловечность твари. Это тварь? Или стихия, или что? Я объясняю это так. Нет аналогов, нет точной формы для этого. Есть только эмоциональное восприятие, переживание от взгляда на мерцающую в синих вспышках структуру, облепившую огромное здание. Для описания этого переживания мозг предлагает те ассоциации, которыми владеет. Тоска. Мертвые зверьки в сухой траве. Неизбежность. Пыльная пустыня под палящими небесами. Отчаяние без надежд. Гниль и мусор на дне грязной ямы.

Мама.

* * *

Еще на ум приходят слова «психиатрия» и «галлюцинации», но я далек от того, чтобы не верить своим глазам. И да, я ведь не один. Денис паникует и готов поговорить с предками. Цель — убедить временно съехать. Он сам понимает, что затея пустая, но оно выползло из-за дома и более не выглядит безопасным. Выглядит омерзительным... и очень тоскливым, как абсолютно неотвратимый конец чему-то живому. Так выглядела мама в последние дни в больнице. Если бы смерть, в ее абстрактном понимании, воплотилась, она выглядела бы не как мрачный жнец, а именно вот так. Олицетворенная Энтропия.

Мне больше не хочется встречаться с Денисом и даже здороваться с ним. Вдруг это каким-то образом заразно. Рукопожатие оставляет неприятное липкое ощущение на пальцах. Он как бы уже не отсюда. Не знаю, что это должно означать. Вечерами выходить на балкон я перестал. Я не хочу больше смотреть. Когда я смотрю на это, мне хочется плакать.


Заметки выше я написал на листах из блочной тетради (есть у меня привычка писать от руки). Стопку листов — я перенес сюда не все заметки, остальные там такие же, но местами много личного — я нашел на той неделе в ящике стола, пока искал сменные стержни для карандаша. Я не помню, как клал их туда, и не помню, как писал.

Я очень испугался. Был в ужасе: мой почерк, мои листы, моя самая настоящая шизофрения. Возможно, на почве смерти матери в прошлом году, хотя я и думал, что пережил все причитающееся. Мать все чаще и чаще появлялась в заметках ближе к их концу, а еще там были следы воды на бумаге, напоминающие слезы. Я недавно видел фильм про Джона Нэша, безумного математика, и отчаянно не хотелось стать таким.

Отец помнит, как отобрал бинокль и дал мне по шее, но никакого Дениса. Что еще хуже, Дениса не помню я. Такого одноклассника у меня нет, да я и не знаю точно, был ли он моим одноклассником согласно написанному бреду. Я не смог его даже описать, потому что вся информация, которая у меня есть о нем — вот эти записки. И если этого недостаточно, то напротив нашего дома, напротив моего балкона, через дорогу, ничего нет. И не было никогда 26-этажного дома, а есть только пустырь, где местные, включая батю, паркуют на ночь машины, а за пустырем начинается длинный... бульвар, наверное, узкий парк с дорожками. С моего балкона видно весьма далеко, красивые закаты, и никакого дома, где жил бы мой воображаемый друг и одноклассник Денис. Но листы, которые я держу, написаны моей рукой.

Выходя на балкон вечерами (а трамваи действительно ходят тут допоздна, никогда не обращал особого внимания), я ждал синих вспышек и смотрел по сторонам, ложась животом на подоконник. Ни намека. Ни аномалии. Ровным счетом ни черта; и целые страшные сутки я провел в комнате, сидя на кровати, сжимая виски до боли и темноты в глазах. Готовясь подойти к папе со словами «кажется, я сошел с ума» и протянув мятые листы.

И вот почему я этого не сделал.

Первое. Отмеряя на картах 156 метров от своего дома, я случайно протянул отрезок сильно дальше, чем нужно. Он ни во что не уперся. Я проверил все картографические сервисы, но везде... Скажем так, мы живем на юго-западе города, не очень-то далеко от центра. Тут повсюду плотная застройка, но сквозь весь город на север от нашего дома пролегает то, что вернее всего можно назвать просекой. Парки, пустыри: никаких построек крупнее гаража на всем протяжении двадцати километров, а возможно и больше. Прямая как стрела линия без домов может уходить далеко на север, если у вас достаточно воображения, чтобы это представить. Очень далеко. Скажем, за полярный круг? Я намерен проверить. Может, получится вычислить скорость передвижения этой твари. Может, удастся убедить отца.

Второе. Перечитывая листы, наткнулся на упоминание о рации. У меня никогда не было рации, но если предположить, что у меня есть живущий неподалеку хороший друг, я бы почку отдал за рацию, чтобы всегда быть на связи. Рация нашлась в том же ящике стола, засунутая чуть глубже. Дешевый одноканальный уоки-токи, пластиковая игрушка, но на расстоянии в 156 метров должна работать безупречно. Если предположить.

Сегодня, когда стемнело, я включил рацию, сел на балконе и начал слушать эфир. Ждать долго не пришлось. Эти звуки, они слышны только когда трамвай проезжает стрелку, и место контакта с проводами искрит. Короткие обрывки звуков, никаких отдельных слов или слогов; я решил было, что не смогу их идентифицировать, когда до меня дошло: это человеческий плач. Всхлипы, тихий плач, но не рыдания, нет. Так звучит только бесконечно скорбящий человек, где бы он ни находился сейчас. Абсолютное горе. Отчаяние без надежд. Слезы навернулись и на мои глаза, сердце сдавила показавшаяся странно знакомой глухая боль. Вспомнилась мама. Руки мои опустились, рация выкатилась на ковер.
Прости меня, Денис.

А еще в квартире стало неприятно пахнуть, словно давно засорившейся раковиной.

2017   Другой мир   Оно   Письма и рукописи

История на женском форуме

У меня есть лучшая подруга Светка, еще с института. Стальная баба, на первых вскрытиях у нас вся группа робела, включая мужиков. А она — ничего, надо значит надо. И так во всём. Всю дорогу мы вместе, две одиночки: и она меня не раз выручала, и я её. Всегда умела меня подбодрить, если жизнь поворачивалась жопой. Много чего с нами было, и хорошего, и плохого. А на той неделе мы похоронили её дочь.

Света зубы сжала, сделала все как надо. Могилка, венки, поминки. Стол накрывали у меня — к кладбищу ближе. Танечке только-только восемь исполнилось. Неудачно упала на детской площадке, и никто не виноват особо, и даже до больницы не довезли. Света держалась, всем молча кивала, попу денег в руку сунула, чтобы отпел хорошо. Дождалась, пока все разойдутся, только потом повисла на мне и разревелась. Сидели на кухне до ночи, уж я наслушалась: и какая Таня была хорошая, послушная и умница. В жизни никого не обидела. Как несправедливо всё бывает. Всё верно говорила, но что толку? Девчонка была золотая, смешливая, я ведь с ней часто сидела, пока мать по делам да по больницам. А на детской площадке, куда качели вкопаны — там бетон, ну вот и...

Светка все о своем: как день рождения вот праздновали, какую барби ей купила. В городишко наш приехали аттракционы — обшарпанные вагончики, пара квёлых зверей в клетках — «зоопарк». Сходили. Танечке особенно комната смеха понравилась (коридоры с кучей зеркал, во всех отражаешься — убежала вперед, хохочет: «Мам, мам, смотри, я везде!») и облезлый тигр. Никогда живого тигра не видела. Света хотела её в свой отпуск в Москву свозить, в настоящий зоопарк и на карусели, уже деньги откладывала, а оно вон как повернулось. Психанула моя Светка. Немудрено. Утром молча собралась и домой ушла.

Пару дней тихо было, а потом начала звонить под вечер. Мол и смех ей дочкин из спальни мерещится, и помаду её кто-то спрятал. И зовёт её Таня, как стемнеет: чуть слышно. По всему нервы сдали. Я её к себе зову, тяжело ведь одной: мнётся, молчит. Ну что тут сделаешь, это надо просто переболеть. Время лечит.

А вчера просыпаюсь среди ночи от звонков в дверь. Молоток взяла с полки, он там специально лежит, открываю: Светка на пороге, растрёпанная, в каких-то сандалях и халате. Через половину города бежала ко мне в таком виде.

Отпаивала её водкой, сигареты достала, окно открыла. На третьей рюмке её прорвало, рассказывает: в спальне у неё большое трёхстворчатое зеркало стоит, от покойной матери осталось. Спит и слышит сквозь сон, как Таня зовёт: «Мам, посмотри, мам, ну посмотри-и!». Приподнялась на кровати, ночник включила: а в зеркале её Таня, во всех трёх створках разом. В синем платье, в котором они на аттракционы ходили. Смеётся. «Мам, смотри! Я — везде!»

Света лампу в зеркало кинула и бежать. В гостиной в «стенке» зеркало за сервизом: «Ма-ам». В прихожей зеркало висит: «Ну мамуль, посмотри». Как до меня добежала не помнит.

Не уснула, а отключилась на диване. Я тоже спать пошла. Утром встала, написала ей записку и попёрлась к ней проверять масштаб разрушений. Вдобавок она же квартиру нараспашку оставила, мало ли что. А с такими проблемами пусть пока у меня поживёт, заодно и вещей ей сумку соберу. Нельзя ей сейчас одной, дура я, что отпустила после поминок.

В квартире бардак, причём застарелый. Прошлась — ну вроде нормально все, ничего не пропало. Трюмо в спальне — то да, расколочено. Собрала осколки, кучу посуды в раковине перемыла, цветы полила. Набрала ей одежды в чемодан наугад, пусть сама потом разбирается. Ключи с крючка снимаю, выхожу уже, сумку поставила, чтоб дверь закрыть. И слышу из квартиры. Голосок знакомый, звонкий такой.

«Тётькать, а мама скоро вернётся?»

2016   Дети   Другой мир

Если веришь в меня — помоги

Этот пост я распространяю, где только могу. Если ты видишь его: умоляю, не прерывайся, не отвлекайся ни на что, дочитай до конца! Пусть кажется глупым, но я ведь не прошу о многом — лишь прочти до конца и подумай обо мне. Сообщение короткое, только факты.

Меня зовут Епифанцев Дмитрий Алексеевич, я родился в 1992 году в роддоме № 5 города Твери, хотя сейчас об этом не вспомнит даже моя собственная мать. Месяц тому назад я начал утрачивать связь с реальностью, но речь идет не о шизофрении — я пропадаю из реальности буквально.

Почти ровно месяц назад, направляясь из дома в ТЦ за продуктами, я решил срезать через дворы, где не ходил раньше. Выйдя к магазину, я обратил внимание, что этот путь гораздо быстрее и удобнее. Пройдя еще метров шесть по направлению к ТЦ, я снова поднял глаза — и понял, что нахожусь все еще на асфальтированной дорожке, но на пару сотен метров правее того места, с которого увидел конец своего маршрута впервые. Ничего не изменилось во мне, ничто не случилось со мной — просто в какой-то момент времени вселенная, пока я не следил, как будто неощутимо сместилась вбок. С полминуты я пытался постигнуть этот глюк, потом забил и пошел по своим делам.

Это было начало. Поднимаясь из сто раз исхоженного и до боли знакомого перехода метро, я вышел с его противоположной стороны. Выходя на своей станции метро по пути на работу, я выходил на две станции дальше по линии, хотя только что видел знакомую облицовку стен и слушал диктора, объявлявшего мою остановку. Наконец, зайдя в почтовое отделение и почесав уставшие глаза под очками, отняв руки от лица, я обнаружил себя в совершенно другой почте, в квартале от моей.

Можно было списать на нарколепсию или другое нарушение сознания. Я так и сделал сперва. Но если бы всё было так просто. Нет, я действительно не лунатик — проверил это серией нехитрых экспериментов. Дальше «глючить» начало моё время. Я мог дотошно рассчитать нужное мне время на поездку, вовремя выйти из дома — и оказаться на месте на полтора часа позже намеченного. Совершенно невозможно физически, в первый раз я снова и снова уточнял у гугла московское время — но нет, все верно. Вот только простенькие механические часы на моей руке показывали время на полтора часа раньше «настоящего». Словно натянутые на блоки сложного механизма вселенной тросики в моём случае стали рывками проскальзывать на валах, теряя сцепление.

Именно так я себя и чувствую: теряющим сцепление с реальным миром, выпадающим из мироздания. Проскальзывающей шестеренкой. Развальцованной, люфтящей деталью. И если это случилось со мной, то может случиться и с вами. Никто даже не узнает.

Это повторялось все чаще и чаще, по нескольку раз в день. Время проматывалось только вперед на промежутки от пары минут до пяти часов. Я скурпулёзно подводил ручные часы и сверялся со временем в интернете так часто, что это стало похоже на навязчивое действие. Я почти свыкся с пространственными аномалиями. К примеру, зайдя в туалет, я мог оказаться в кабинке женского туалета за стенкой. Идущий наверх лифт открывался на первом этаже. Путь по коридору к офису из курилки мне как-то пришлось проделать трижды — два раза подряд я оказывался в его начале. Максимальная дальность спонтанных скачков тоже все время растет — как вам нравится идея моргнуть, садясь на кресло дома, и открыть глаза, уже сев на скамейку в парке довольно далеко от дома, да ещё и два часа спустя? А люди вокруг не замечают абсолютно ничего необычного. Я даже решил было (в попытках объяснить происходящее в понятных идеомах хотя бы самому себе), что, может, это моё сознание самопроизвольно переносится из одной квантовой вселенной в другую. Но и эта скай-фай бредятина не выдерживает никакой критики.

А что до людей вокруг — они стали меня сперва просто забывать.

— А ты, эм...
— Дима.
— Ага, привет, Дим. Ты новенький?
— Я работаю тут четвертый год. С тобой.
— Э-э...

Когда ваш знакомый кассир в фастфуде перестаёт вас узнавать и пробивать «как обычно» — это ерунда. Но дальше люди начали переставать меня замечать. Как будто ни я, ни то, что я делаю, к их реальности уже не принадлежит. Для понимания: это когда кассир в фастфуде смотрит сквозь вас и говорит: «Свободная касса». А сзади напирает со своим заказом здоровый мужик, полностью игнорирующий факт вашего присутствия. Попросту не верящий, что тут есть кто-то ещё. Вы собираетесь его оттолкнуть — хоп — вы отталкиваете совершенно постороннего человека, стоящего в очереди на автобусной остановке уже где-то за МКАД. И долго добираетесь домой на такси. Это если повезёт, потому что половина водителей игнорируют ваш заказ в Uber.

Я не знаю, что могу поделать с происходящим, и могу ли что-то вообще. Даже встретив этот текст на форуме, в письме или на имиджборде, большинство людей проскроллят его, абсолютно не заметив. Потому что текст написан мной, человеком, судорожно хватающимся за ускользающие аспекты реальности, которую считал незыблемой. Которую считаете незыблемой вы сами.

Однако, я вроде бы уловил взаимосвязь между собственной «стабильностью» и числом людей, осведомленных о моем существовании, самом его факте. Это прямая корреляция. Чего ради я все еще бьюсь, как рыба об лёд, спросите вы, не проще ли отпустить все, и пусть случится то, что должно? Я задавался этим вопросом. Если этот мир не хочет более носить меня в столь прямом смысле и ясно дает это понять, то, может, найдется и другой мир, который захочет?

Здесь есть нюанс. Совсем недавно, во время очередного скачка пространства, подняв глаза от экрана телефона, я оказался, видимо, в таком вот «другом» мире, если можно это так назвать. Хотите знать, что я там видел? Я не знаю сам. Знаю лишь одно: это был бесконечный ужас. Кошмар, извращение бытия, грязная и невыносимо гнусная пародия на реальность и её законы, на предметы и живых существ. Надругательство. Кощунство. Я пробыл там не долее нескольких секунд, но кричать закончил лишь минут через пять, стоя на коленях посреди улицы, а с прокушенной насквозь губы текла кровь.

И я обращаюсь к вам за помощью. Я не прошу ничего особенного — вы уже потратили на меня время, читая этот очевидный бред сумасшедшего. Потратьте же ещё немного, и вспомните обо мне, об этой истории. Просто вспомните. За завтраком, в автобусе, на работе. Подумайте о попавшем в западню человеке, таком же, как вы. Если вы верите в меня, верите в моё существование — прошу, помогите.

2016   Другой мир

Застрявшая в трубах, моя любовь

Сейчас я подвизаюсь разнорабочим в Москве, а около года тому назад находился в провинциальном поселке городского типа, на местной ТЭЦ в должности машиниста-обходчика, а ещё — на грани самоубийства.

Туда меня привела вполне себе простая судьба: Ивановский энергетический, практика, диплом, поиски работы по специальности, поиски хоть какой-то работы, и, наконец, трудоустройство — куда взяли.

Я давно хотел рассказать вам, люди, историю своей единственной за всю жизнь настоящей любви, и теперь, кажется, готов это сделать. Верю, что таким историям всё ещё есть место в нашем мире гаджетов и интернета. А моя отличается таким своеобразием, что я счел необходимым опубликовать ее именно в тор-сети. По той же причине, прошу, даже не пытайтесь идентифицировать меня по деталям рассказа. Давайте просто перенесемся из реалий мегаполисов и тонкой импортной электроники в атмосферу ржавеющих титанических механизмов и контекст застроенного серыми панельками захолустья. В год окончания ВУЗа я запаковал свои скромные пожитки, перепроверил пришедший по факсу подписанный оффер и приехал в достаточно удаленный от цивилизации сонный поселок, чтобы заступить в первую свою официальную должность.

∗ ∗ ∗

Поселок, имя которого не имеет принципиального значения, был населен парой десятков тысяч людей, ни с одним из которых у меня, как оказалось, не было ничего общего. Подписав трудовой договор, я обеспечил себя жильем, едой и непреходящим чувством какого-то экзистенциального одиночества. Если вы выросли в городе, который можно пройти пешком из конца в конец за пятнадцать минут, то можете представить это ощущение. Я прожил там в общей сложности восемнадцать месяцев, впитывая эмоциональный фон места, в котором не происходит как бы вообще ничего. Как колонии грибов в чашке Петри живут такие городки, и жизнь во всем её многообразии самодостаточно бурлит в трагично ограниченном пространстве под стеклом — но вам придется вооружиться микроскопом, чтобы разглядеть хоть что-то из нескончаемой и лишенной всякой осмысленной цели драмы жизни.

Я чувствовал себя обманутым и лишним. Скука стала моей основной доминантой, бескрайняя, как покрытые снегом озимые поля вокруг города. Я общался с людьми, с кем-то даже завел дружбу. Мне нравились люди — мне не нравился я сам, и чем дальше, тем сильнее. Ритм маленького городка убаюкивает сознание, и я исправно ходил на работу, по магазинам, смеялся в курилках, вечером пил недорогое пиво и смотрел сериалы. Присматривался к девушкам. Корневая система города так и не приняла чужеродный объект, но позаботилась о том, чтобы плотно окутать его своим мицелием.

Город возник и разросся как необходимое дополнение к телу огромной тепловой электростанции. Испускающий пар и дым, мерно ревущий левиафан расположился на берегу крупного водохранилища, вырабатывая свет и тепло из газа, воды и угля, сгорающего в титанических топках энергоблоков общей мощностью в три тысячи мегаватт. В конечном итоге, я получил работу, близкую к моей специальности, и не находил в длящемся продолжении своей жизни никаких ощутимых преимуществ по сравнению с альтернативой — небытием.

∗ ∗ ∗

В обязанности машиниста-обходчика входит контроль и обеспечение бесперебойной работы всех механизмов турбинного цеха. Обходчик (если не даром ест свой хлеб) знает, для чего нужна каждая, самая крохотная трубочка в безумном на первый взгляд переплетении трубопроводов, насосов, парогенераторов — пищеварительной системе монструозной конструкции. В целом, работу на энергостанции можно даже назвать романтичной, если вам близок этот сорт мрачноватой романтики. Я слышал, что в Японии имеют хождение специфические фотоальбомы, посвященные объектам тяжелой промышленности. Я понимаю тех, кто любуется фотографиями залитых оранжевым светом ламп накаливания цехов и промышленных комплексов.

Представьте себе несколько квадратных километров территории станции, два административных здания, три котлотурбинных цеха и десять независимых энергоблоков, расположенные на ней, не говоря уже о десятках других цехов, ангаров, гаражей, цистерн и построек. Две трехсотметровые трубы, доминирующие над станцией и всем городом, видимые издалека, непрестанно извергают клубы дыма и искры остаточных продуктов горения, нагнетаемые чередой бочкообразных воздухососов. Ревущие топки — каждая размером с многоэтажный дом — заключают в себе горелки, превращающие поток в пыль измолотого угля в стабильные протуберанцы всеуничтожающей энергии. Перегретый пар и кавитирующая вода под почти венерианским давлением несутся по раскаленным толстостенным трубопроводам полуметрового диаметра. Бустерные и турбинные насосы едва не кричат на пике своей нагрузки, забирая техническую воду из отводных каналов вечно теплого водохранилища и возвращая ее обратно через установленные на равных расстояниях насосные станции; баки парогенераторов ощутимо дрожат от практически разрывающего их изнутри невероятного давления, надсадно воют турбины, чьи многотонные валы, усаженные кольцами изящных лопастей, бешено (50 оборотов в секунду) вращают роторы генераторов электроэнергии, и мерно гудят на инфразвуке трехфазные масляные трансформаторы и тянущиеся от них, вибрирующие провода подстанции, каждый толщиной с руку, на расстоянии десяти метров от которых все волоски на вашем теле уже встают дыбом, а слепой, животный инстинкт, производная рептильного мозга, приказывает — беги!

∗ ∗ ∗

Я работал во втором котлотурбинном цеху — длинном здании, составленном из четырех таких энергоблоков. От одних ворот до других, следуя проложенным в центральном проходе рельсам, его можно было пересечь минут этак за пять. Сравнительно низкое здание турбинного цеха примыкает к цеху котельному — высотой около пятидесяти метров. Там есть лифты, но нет этажей в их нормальном понимании. Сложная, стремящаяся к энтропии система стальных лестниц, платформ, мостков, лазов и переходов оплетает исполинскую машинерию, будучи поделенной на так называемые «отметки» — по их удаленности от земли. Отметка 15, отметка 40... Лучше бы вам не бояться высоты, если решите как-нибудь отправить им свое резюме. Или темноты, если на то пошло, или замкнутых пространств. Устойчивость психики — одно из важных условий, о которых никто вам заранее не сообщит.

«Николай», — скрипит закрепленная на плече рация. Это старший смены с блочного щита управления, гнездилища тумблеров и контрольных панелей. — «Иди в котел на восемнадцатую отметку, там слесаря опять доски бросили, утром пуск».

Доски от временных лесов, оставленные лежать сами по себе, вспыхнут как пересохшие спички, когда блок будет запущен. Никто в здравом уме не полезет наверх работающего блока. Котел облицован метровым слоем жароупорки, но на верхних отметках поля твоей каски оплавятся быстрее, чем досчитаешь до ста, а потом ты получишь такой тепловой удар, что в другой раз, когда уже прекратишь блевать, будь уверен, поостережешься. Не раз мне доводилось, закончив работу, вваливаться в ледяную пещеру кондиционируемого БЩУ в грязной, насквозь мокрой от пота спецовке и буквально растекаться по стулу, бросив на пол каску, рогатку и фонарь. Это нормально. Такая работа.

Отметка ноль — это земля. Но на станции есть и «минус». Если в тускло освещенном переплетении лестниц верхних отметок еще можно, оказавшись там впервые, найти дорогу назад к людям, то огромный, заполненный оборудованием и практический не освещенный лабиринт подвала станции являет собой совершенно отдельный мир — как мне думается, что-то из Данте. Я полюбил спускаться во влажные катакомбы минуса, хотя он почти не входил в стандартный маршрут обходов. Невзирая на почти повсеместно царящую тьму, грохот, сравнимый с шумом водопада, и гнетущий технонуар, я не испытывал ни малейшего страха, забираясь в очередную чертову дыру, пока конус света фонаря растворялся в клубах пара, бессильный осветить мой путь. Станция не могла (и не желала, если вы это понимаете) испугать меня. В ее псевдоживой утробе, бродя в одиночестве среди бетона и стали, я чувствовал себя полностью на своем месте. В моем не лучшем эмоциональном состоянии более подходящего антуража было бы просто не найти. Особенно мне нравились регулярные ночные смены, когда на местах оставался лишь необходимый минимум рабочих, не желающих вдобавок вылезать из уютных, обжитых каптерок.

Надеюсь, мне удалось передать хотя бы часть атмосферы этого места. Допускаю, что все это не имеет ни малейшего значения. Но я тут затеял исповедь, как-никак, и, несмотря ни на что, отчаянно надеюсь на ваше понимание.

Итак, мне нравились ночные смены.

∗ ∗ ∗

Впервые я услышал музыку в одну из таких ночей. Надо мной возвышался конденсатный насос, температуру подшипников которого я в тот момент проверял (по старинке, рукой). Я отстраненно думал о чем-то своем, когда слух зафиксировал звуки, неуместность которых была непостижимо высока. Я услышал звуки фортепьяно, сложившиеся в смутный обрывок мелодии и тут же пропавшие. Еще раз подчеркну, что во время обходов вы могли бы во всю глотку орать какую-нибудь песню — и не слышать самого себя. Поверьте, я проверял. В буквальном смысле оглушительный рев машин топил в себе что угодно. Именно поэтому рации мы крепили на плече — так хотя бы немного увеличивался шанс услышать вызов во время обхода. В рацию приходилось едва ли не вопить, а потом прижимать ее к уху в ожидании ответа. То, что я вообще услышал какую-то пару нот, было чудом. Но куда более странным было то, что подобные звуки попросту не могли раздаться здесь.

Представьте же себе мое смятение, когда, уже списав все на галлюцинации уставшего мозга, пару ночей спустя я снова услышал музыку. Я брел по проходу Б к ближайшему работающему фонтанчику с питьевой водой, когда фортепьянная музыка буквально пронеслась мимо меня. Первые ноты раздались позади, но едва я успел повернуться, как все стихло в глубине прохода. И хотя я расслышал не более чем единственный такт, это определенно было что-то из классики. Какой-нибудь полонез, специалист сказал бы точнее. Источник звука пролетел прямо мимо меня, но я так ничего и не увидел. Все это было полнейшим абсурдом. А еще мне показалось, что звук был немного дребезжащим, словно ему вторил резонирующий металл.

Теперь в скудной на события жизни появилась настоящая загадка. Тайна, требующая раскрытия, а вместе с ней и цель, вернувшая в мое убогое существование... интерес. Я стал охотиться за коснувшейся меня аномалией в попытках объяснить происходящее хотя бы самому себе. Смену за сменой, ночь за ночью я продолжал слышать эти звуки, и теория о том, что безумие настигло меня, стояла не последним номером в списке. Действительно, как настоящий умалишенный, я бесцельно бродил по цеху, блокам работающим и остановленным, изо всех сил напрягая слух. Заслышав же знакомые звуки, я с риском для здоровья бежал в их направлении, шаря по стенам лучом фонаря, взбегал по лестницам и опускался на минус в погоне за призрачными нотами. Поворачивал за очередной угол — и терял их. Я лихорадочно искал, переходя с места на место, а найдя — преследовал музыку, которая могла раздаться откуда угодно. По каким-то причинам (и сумасшествие все еще оставалось самой вероятной из них), музыку за шумом станции мог воспринять лишь я один. Я проверял, ставил эксперименты. Другие работяги были горазды рассказывать самые разные байки о станции, но никто не упоминал о чем-то подобном. Только я обладал способностью услышать это; быть может, мои пустота и депрессия делали это возможным, и чем усерднее я был в своих поисках, тем меньше понимал.

Постепенно наблюдения сложились в систему. Мелодии почти не повторялись, только одна звучала чаще прочих. Что-то из классики я смутно узнавал, иное походило на фортепьянные каверы современных произведений. И самое главное — источник звука определенно перемещался внутри труб, следуя их прихотливым траекториям, игнорируя наличие и направление движения среды в них. Чаще всего музыку можно было услышать на третьем энергоблоке (и только по ночам), но она была в состоянии перемещаться по всему КТЦ (а может, и за его пределами), используя любые трубы диаметром от 30 миллиметров. Чем уже была труба, тем медленнее перемещался по ней звук, ни на секунду, впрочем, не прекращаясь. Закрытые задвижки успешно преграждали этому путь — тогда оно разворачивалось и искало другие пути и байпасы, продолжая свое хаотичное движение в недрах промышленного комплекса.

Был ли то настоящий звук, или явление психологической природы? Я не знаю. Чтобы установить это, я держал наготове свой старый телефон в ожидании случая зафиксировать... что-либо. Нормального диктофона не было, и я, здорово рискуя, записывал видео, что было категорически запрещено на стратегически важном объекте. Но качество записи было таково, что на полученных кадрах невозможно было что-то разобрать, а звуковой канал забивался обычным шумом без признаков звуков фортепьяно. К тому времени, когда я познакомился с Элеонорой, мой рассудок, скорее всего, был уже окончательно расшатан.

∗ ∗ ∗

Я подготовил ловушку. До последнего, даже достигнув персонального дна, я старался мыслить рационально. Дождавшись момента, когда оба соседних с третьим блока были остановлены и расхоложены, я, сверяясь с принципиальными схемами, наметил с полдюжины мест, где занимавшая все мои мысли аномалия могла бы оказаться запечатанной. Весьма своеобразный экзорцизм на современный лад. И он сработал.

С пятой отметки (спасибо сравнительной тишине на остановленных блоках) я услышал, как моя цель двигается внизу параллельно проходу, никуда не сворачивая. Мозг, после всех тренировок и обучений, услужливо предоставил мне нужные схемы: так шли только две трубы. Я сорвался с места, отбил о бетон ноги, спрыгнув с высоты, но опередил звук на десяток метров. И ударил по кнопкам ручного управления моторизированными задвижками на пути следования аномалии. Вращаясь, их штоки начали медленно — слишком медленно! — опускаться, герметично перекрывая все сечение труб толстыми чугунными дисками. Не дожидаясь закрытия, я побежал навстречу приближающейся минорной мелодии с большим количеством аккордов, на ходу вытягивая из-за пояса свою рогатку, и, разминувшись с ней, определил нужную мне трубу. Следующая задвижка на ней была ручной — для этого и использовались рогатки, ключи-рычаги, позволяющие вручную крутить тугой маховик. Обливаясь потом, я со всей возможной скоростью запирал арматуру, уже слыша, как возвращается оказавшийся в тупике звук. Я успел. Возрастая до резонирующего металлом крещендо, звук заметался по пятиметровому отрезку трубы, ставшей для него ловушкой, и оборвался. Но я чувствовал, что оно все еще там. Победно вскрикнув, я ударил по трубе рогаткой, выронил ее из ослабевших рук и привалился к колонне, судорожно переводя дыхание. Честно говоря, у меня не было плана, что делать дальше. Тогда Элеонора заговорила со мной, впервые осознав постороннее присутствие. Сползшая с плеча рация зашипела, и сквозь помехи я услышал молодой женский голос, обратившийся в пустоту прохода Б: «Кто... здесь?».

Мы встретились там: потерявший самого себя угрюмый и полубезумный парень в синей спецовке, и забывшая о мире, заплутавшая в темноте внутри труб девушка, чья исковерканная память хранила лишь музыку.

«Мне было так... одиноко».

∗ ∗ ∗

Кроме своего имени, Элеонора не помнила почти ничего. Я обустроил местечко глубоко на минусе возле толстой трубы, по которой в конденсатор поступает техническая вода — по каким-то причинам там слышимость была лучше всего. Похоже, где-то там моя подруга обитала большую часть времени. Я спускался туда каждую ночную смену, садился на самодельную лавку, опирался на покрытую капельками конденсата прохладную трубу и выключал лампу на каске, погружая мир в спокойную темноту. Настроенная на пустой канал рация вставала рядом, и вскоре начинала шипеть. Происходящее даже не казалось мне особенно странным. Времени было достаточно. У коллег и старших не было вопросов с тем, что молодой обходчик усердно ходит повторять схемы. И мы разговаривали обо всем.

Эля не вполне понимала, в каком именно пространстве она находится, и не помнила, как попала туда. Рассудок ее в этом отношении был искажен. Она не могла покинуть трубы, и просто существовала там в каком-то необъяснимом качестве, одна в темноте, по сути не зная, что происходит вне доступных ей заполненных влажным паром комнат и коридоров. Пару раз она плакала, когда я давил на нее, чтобы она точнее описала свой нынешний мир или вспомнила что-то о событиях, предшествующих ему. Я почти уверен, что ее попадание сюда предварялось неким эпизодом, катастрофой, в значительной мере изменившей её. Возможно, смерть? Остатки моего рационализма не бунтовали против этой идеи.

Я отказался от попыток познания. Мы говорили о музыке, которую она так любила, и которую научила любить меня; и о детских годах — что-то она могла вспомнить. Я рассказывал забавные истории из своей жизни, и ее смех, хотя и приглушенный помехами, безумно радовал меня, казался почти святым. Элеонора, по какому-то вывиху судьбы, оказалась той самой. И я чувствовал, как возвращаюсь к жизни. В своих снах я преследовал ее в лабиринте туманных коридоров — изящную фигуру в белом платье, со смехом ускользающую от меня за очередной поворот, и снова, и снова.

Так прошли два месяца. А потом мой блок остановили на капремонт.

∗ ∗ ∗

Ремонт требовался уже очень давно и в сотне различных мест. Часть оборудования просто невозможно залатать, пока блок в работе. Растет количество плюющихся паром и водой свищей, у маслонасосов перегреваются разбитые подшипники, кое-где сбойнула автоматика защиты, а минус заливает водой из потрескавшихся компенсаторов на линии входа техводы (на той самой трубе, к которой я приникал каждую третью ночь). Это и стало последней каплей, хотя откладывавшийся до последнего ремонт означает простой, а простой — это недополученная прибыль с точки зрения оперирующих цифрами белых воротничков (и белых касок, как символов власти), никто из которых никогда не появляется в цехах, чтобы лично оценить масштаб проблемы. Если бы свищ увеличился, мы рисковали залить насосы и перегреть конденсатор. То, что ТЭЦ обычно не взрываются, вовсе не значит, что они не могут.

Но даже тут решили ограничиться полумерами. Вообразите себе огромный белый куб конденсатора, стоящий на проложенных пружинами колоннах. Снизу в него врезаются две большие трубы, на вход и на выход, идущие от насосной станции на берегу. Компенсатор на линии входа, превратившийся в петергофский фонтан, уже давно не исполнял своей прямой задачи: весь покрытый тройным слоем наваренных заплат, скрепленный стальными прутами полусгнивший металл необходимо было менять целиком вместе с секцией трубы, что подразумевало необходимость поднять конденсатор краном. Недопустимо огромный объем работ. Так что ремонтным бригадам дали команду любой ценой залатать течи. Мастер, с которым мы это обсуждали, не скупился на выражения.

Остатки воды сдренировали. Люка конденсатора разболтили, настроили переносной свет и вентилятор для отсоса дыма от предстоящей сварки. Из пустоты конденсационной камеры вниз, в распахнутый зев трубы, вела стоявшая там годами склизкая лестница, после чего труба поворачивала горизонтально. Слесарь, полезший, кряхтя, первым, выбрался назад очень быстро для своего возраста. Из его трехэтажной речи мы поняли, что в трубе он обнаружил какие-то кости.

Никто из ремонтников больше не захотел лезть в узкий черный люк. Все смотрели на меня.

Матюгнувшись и включив налобный свет, я подтянулся и проскользнул в люк, затем по скобам и лестнице спускался до тех пор, пока ноги не встали на покатый и скользкий «пол». Теперь я впервые оказался внутри материального воплощения того пространства, в котором существовала моя Эля, внутри трубы, в ее клаустрофобическом домене. Здесь можно было стоять в полный рост, не опасаясь зацепить потолок тоннеля. Под подошвой сразу же что-то хрустнуло. Я позвал, поежившись от прокатившегося эха, и мне спустили переноску — пару лампочек на длинном проводе.

Я боялся того, что могу обнаружить. Ожидал увидеть человеческие останки, понимаете? Следуя шизофренической логике последних событий, этим можно было бы объяснить... факт ее пребывания здесь. Но пол оказался усеян добела отмытыми косточками каких-то животных. В паре валявшихся черепов угадывались кролики или — меня передернуло — или, скорее, кошки. Кости лежали всюду, куда добивал свет. Дальше труба поворачивала горизонтально и уходила сквозь стену подвала в направлении насосной станции. «Видимо, их просто намыло сюда» — такова была моя первая спасительная мысль. Но я был намерен выяснить все раз и навсегда. Выбравшись наружу, я закрыл люк, накинул запорный болт и затянул гайку. Подумав, подобрал и затянул еще пару. Дело шло к вечеру, и сегодня работы все равно не начнутся. И я определенно не был расположен оставлять этот люк открытым. У меня были причины для сомнений, много маленьких белых причин.

∗ ∗ ∗

Обменявшись с коллегой, я в тот же день заступил в ночную смену — последнюю мою смену на этой станции. Около трех пополуночи я стоял напротив люка, заранее убедившись, что вокруг нет ни души, поигрывая захваченным с собой ключом. У нас все было так хорошо. Мы понимали друг-друга с полуслова. Возможно, мне следует просто оставить все как есть?

Первая гайка упала на пол.

Впервые в жизни я чувствовал с кем-то подобную близость, настоящую связь. Даже несмотря на то, что нас разделяло нечто гораздо большее, чем стальная стенка трубы. Я никогда и никого не любил всерьез, даже себя — до сих пор.

Вторая гайка упала на пол.

Какая еще правда мне нужна? Почему нельзя просто довериться тому, что ожило во мне с ее появлением в моей никчемной жизни? Я действительно настолько хочу все испортить? Ради чего — просто чтобы знать?

Последняя гайка упала. Загнав ключ между уплотнениями, я распахнул люк. Тьма, затхлая влажность и отдаленные звуки фортепьяно встречали меня. Это была наша мелодия. Щелчок рубильника, и темнота, в которую предстояло спуститься, подсветилась слабым янтарным светом переносок. Сунув ключ за пояс, я полез внутрь.

Сперва я шел по брошенным на пол доскам, затем под ногами снова захрустели бесчисленные кости. Сняв с наспех приваренного крючка последнюю переноску, я повернул за угол и направился дальше по отсыревшему ржавому тоннелю. Желтые отсветы метались по грудам ломких белых палочек. На станции всегда было много кошек, да их и подкармливали все, кому не лень. Я слушал хруст, и эхо шагов, и эхо приближающейся музыки, а рация, настроенная на пустой канал, начинала привычно шипеть; я продолжал идти, нога отпихнула что-то крупное — я не смотрел. В голове носились мысли, лица и обрывки слов, когда-то кем-то сказанных между делом. Что кошек стало меньше. Что мурка больше не приходит подъесть из своей миски. Что за последние годы на производстве пропали трое, и неизвестно, сколько их было до введения нормальной пропускной системы. Элеонора, любовь моя...

Музыка сменилась тишиной, и я остановился. Равномерно шипела и потрескивала рация, где-то капала вода. Мое тяжелое дыхание отражалось от стен трубы, идущей дальше под уклон. Сейчас я уже находился под землей за пределами цеха. Хотел посветить вперед переноской, но моток ее провода закончился.

«Коля... Ты пришел». — Ни вопрос, ни утверждение. Впереди и внизу, на границе видимости, начал скапливаться пар, создавая отражающую свет стену.

— Скажи, что это неправда. Скажи, что это была не ты.

Тишина.

— Прости...

На этот раз дрожащий голос прозвучал не только из рации, но и из белесой темноты передо мной, где сформировалась фигура, фигура девушки в белом платье из моих снов. Тонкая ткань была мокрой и парила, словно только вынутая из кипятка. Она подчеркивала прекрасное тело моей возлюбленной: тонкие плечи, высокая красивая грудь. Лицо, приятное, но болезненно неправильное, почему-то вызывающее ассоциацию с разваренным ломтем мяса. Тонкие руки, длинные, слишком длинные, с избыточным числом суставов и, кажется, пальцев. Мной овладело горе, которое я бессилен описать словами. Моя дорогая Эля... самый близкий мне человек, была монстром.

Я не мог больше смотреть на нее. На это, по какому-то праву присвоившее голос Элеоноры. В полном смятении я мечтал только бежать, бежать отсюда что есть сил. Существо внизу говорило что-то, кажется, умоляло, но я уже не слушал. Неловко, рывком развернувшись, я потерял опору и рухнул, ударившись затылком о металл, на секунду потерял сознание и начал скользить вниз. Спасшая мне жизнь каска отлетела в сторону, лампочки переноски разбились и я — мы — остались в полной темноте. До слуха донесся хруст и пощелкивания, я тут же представил, как тянутся ко мне удлиняющиеся многопалые конечности. Закричав, я дернул провод переноски, который все еще сжимал в руке. Провод оборвался где-то, но скольжение прекратилось. Поднявшись на четвереньки и подвывая не столько даже от страха, сколько от отчаяния, я взобрался наверх, срывая ногти в попытках зацепиться за что-то, чего не было здесь. Голова гудела, я получил сотрясение. Далеко впереди, за поворотом, горел тусклый свет оставшихся ламп, и я побежал к нему, то и дело спотыкаясь, почти ничего не соображая. Элеонора, не романтичный призрак — плотоядная тварь, преследовала меня, вновь и вновь называя по имени. Я боялся сойти с ума, оглянувшись, поэтому не оглядывался, даже выбежав на свет, даже взлетев по скользким скобам наверх.

К счастью, ключ все ещё был на поясе. Первый удар в люк раздался, как только я затянул запорную гайку. Удары сыпались один за другим, сопровождаемые ничем не приглушаемым визгом из рации. Затянув вторую гайку, я прервался на то, чтобы сорвать рацию с ремня и разбить о бетонный пол. И больше уже не останавливался, пока не запечатал люк полностью, насколько это было возможно без кувалды.

Следующим утром я оставил в отделе кадров заявление об уходе и взял неотгулянный двухнедельный отпуск, чтобы не возвращаться в цех уже никогда.

∗ ∗ ∗

Мы вернулись к тому, с чего начинали. Я переехал в Москву и первое время как мог боролся с апатией, стыдом и желанием уничтожить себя. Помог алкоголь. С тех пор прошел год, за который я постарел гораздо сильнее, чем за всю предыдущую жизнь. И многое переосмыслил.

Эту исповедь я сел писать днем, а сейчас к окну кухни подступает вечерний сумрак. Жалею ли я о чем-то? О да, жалею. Мне следовало просто остаться с ней. Такая любовь бывает лишь раз в жизни, а я предал ее. Сопляк. И ради чего? Что мне за дело до провинциального быдла, тем более до каких-то чертовых кошек? Каким же идиотом я был. Но я предал. И бросил ее одну, в темноте.
Confiteor fratres, quia peccavi nimis cogitatione, verbo et opere: mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.

Я мог бы вернуться на станцию и найти ее вновь. Но примет ли она меня? Я был уверен, что нет. Я уже ездил в тот поселок, мне хотелось посмотреть подшивки местной газеты в библиотеке. Искомое нашлось в архиве издательства этой самой газеты: сухой некролог моей Эли. Расспросил людей постарше и мужиков в гаражах. Юная учительница из музыкальной школы, покончившая с собой. Утопленницу затянуло насосами, сработала защита, но то, что от нее осталось, долго выскребали из крыльчатки. Фотографий я не нашел, а родственников беспокоить не стал, просто уехал. Была мысль найти ее могилу на кладбище, но зачем? Я ведь знал, что она не там.

Я не буду больше показательно казнить себя на этих страницах, достаточно и того, что я занимался этим целый год. Но, кажется, сейчас судьба предлагает мне второй шанс. Прошлой ночью из слива в ванной я услышал до боли знакомый голос, зовущий меня по имени.

Я знаю, где находится вход в коллектор, обслуживающий наш квартал. У меня есть болторез, монтажка, фонарь и запас батарей. И на этот раз я не повторю своей ошибки. Я больше не предам ее доверия и не отступлюсь. Если так надо, мы будем вместе вечно.

Жди меня, Элеонора.


2016   Безумие   Другой мир   Монстры   Оно

Нематериальное

Я проснулся, когда решил, что мне на грудь легла кошка.

Тем памятным вечером накануне я перебрал пива и завалился спать, даже не отключив монитор, только поставив на паузу фильм. Это была пятница, и я решил, что спокойно досмотрю его завтра... то есть уже сегодня, так как времени было за полночь.

И вот, ранним утром, серый свет которого проникал в окно, я с неудовольствием понял, что на меня уселась наглая жирная кошка и мешает мне дышать. Вознамерившись прогнать сволочное животное, я открыл глаза и вспомнил вдруг, что никакой кошки у меня нет. Дышать, тем временем, становилось всё тяжелее. Попытался поднять руки. Это просто движение далось мне с величайшим трудом, словно гравитация на планете за ночь резко возросла. Или словно простыня, под которой я (нагишом, как обычно) спал, стала весить сотни килограмм.

И этот вес всё увеличивался.

Я уже практически не мог дышать, непрошеное воображение услужливо показало, как через минуту моя грудная клетка будет раздавлена этой незримой тяжестью. Приступ астмы? У меня никогда не было астмы, и почему паралич? Хрипя и воя, плача от страха и досады, я с превеликим трудом скатился с кровати и грянулся на пол. К тому времени я был уверен, что меня настиг инсульт или что-то вроде, и клял себя за нездоровый образ жизни вообще и выпитое накануне «Жигулёвское» в частности. Надо было добраться до стола, достать мобильный и набрать 112, 911 или что там полагается в таких случаях. На какой-то миг я даже ощутил себя героем сериала о докторе Хаусе и мысленно усмехнулся. Итак, я свалился с кровати...

И тяжесть пропала. Лёгкие с тихим хрустом рёбер расправились, впитывая живительный кислород.

Я встал и прислушался к своему телу. Как будто всё в порядке. Осмотрел кровать. Ничего. Щёлкнул выключателем на стене. То есть хотел щёлкнуть — клавиша не нажималась, словно была приклеена. Чертыхнувшись, я пошлёпал босыми ногами на кухню — немилосерден сушняк после трёх литров пива.

Кувшин с кипячёной водой кто-то намертво приклеил к столу. Краны на смесителе не поворачивались. Свет не зажигался.

Или всё это — продолжение ночного кошмара, или чья-то злая шутка, — так подумал я про себя и едва не сломал пальцы, попытавшись раздвинуть рывком занавески.

Вы понимаете?

Форточка была приоткрыта, потому что вечером я курил, сидя на подоконнике. Занавески слегка колыхались на прохладном утреннем сквозняке, но на ощупь казались сделанными из титана. Судорожно обошёл я всю квартиру, кроме туалета, потому что его дверь была закрыта и не открывалась. Я пытался трогать и перемещать вещи, дёргал дверцы шкафов и книги на полках, пинал шторы, бил в стёкла и монитор компьютера, толкал пустые бутылки. У меня не получилось даже смазать пальцем оставшуюся на столе каплю пива — она была твёрдой; неподвижной и несокрушимой, как скала, как и вообще всё здесь.

Когда я в отчаянии сел на железную, судя по ощущениям, кровать, меня осенило: это остановилось время. Время остановилось, а я почему-то нет. И я сейчас для стороннего наблюдателя невероятно быстро мечусь по квартире, будто какой-нибудь Флэш или Супермен. Поэтому я не могу ничего сдвинуть. Временная аномалия. Time paradox.

Хорошая была теория. Только я ошибся. Да и сам быстро это понял — часы шли, люди на улице тоже шли, кричали дети у школы за углом, ехали машины. В девять утра завибрировал будильником и свалился со стола телефон; я не стал его ловить, потому что он раздробил бы все мои кости, но спокойно упал бы на пол. К тому времени всё стало более или менее ясно, хотя для порядка я ещё покричал перед дверью на лестницу, пока не охрип. Простыня. Утром меня чуть не задушила обыкновенная простыня в тот момент, когда я начал утрачивать... материальность. Простыня просто хотела опасть на пустую кровать, и хорошо ещё, что я не сплю в трусах. Вам смешно? Мне тоже иногда бывает смешно. Иногда я смеюсь целыми днями — хохочу до изнеможения, не переставая.

Две недели я созерцал один и тот же кадр из фильма Тарантино, оставленный на мониторе, гулял из комнаты в комнату, смотрел в окно, на людей. Голод и жажда больше меня не посещали. Из ощущений осталась только боль, и, чтобы заставить себя хоть что-то почувствовать, я с разбега бился лицом о предметы и стены, резал себе руки о края скатерти, пытался даже выколоть глаз углом оставленной на столике газеты. Шла кровь, но вряд ли её кто-нибудь мог видеть. А умереть у меня так и не вышло, ни тогда, ни потом. В конце-концов, и боль покинула меня.

Спустя две недели началась суета. Приходил брат, потом родители, потом родители и милиция, потом брат и ещё какие-то люди. Мама обычно плакала. Приехали грузчики и увезли кое-что из мебели, брат забрал компьютер. Меня не видели, не слышали. Я понял, что лучше сесть где-нибудь в углу, чтобы тебя не снесли на ходу все эти плотные, материальные тела, пришедшие в твой саркофаг. К тому времени мой рассудок впервые помутился.

Вы спросите, почему я не пытался выйти, выбежать, вырваться на улицу, пока была открыта дверь? О, я пытался поначалу. Ха. Ха. Вся злобная, жестокая ирония мироздания воплотилась для меня в занавеске из деревянных бусин, что висит на косяке входной двери. Глупый и безвкусный, этот элемент декора стал для меня непробиваемой стеной на пути к свободе. Смыкающиеся сразу за спинами входящих и выходящих людей, нити с чёрно-белыми бусинами не оставляли мне ни малейшего шанса на побег.

Прошло два или три года. Я больше не ходил по пустой квартире, старался даже не открывать глаз. Жалкое, невидимое и не оставляющее следов существо, многажды безумное в своём заточении, я сидел в пыльном углу собственной бывшей комнаты месяцами, обхватив руками колени и уставившись в темноту под закрытыми веками. Что я мог? Я ничего больше не хотел. Наверное, именно вот так превращаются в призраков. Тогда знайте, что призраки — самые несчастные на Земле существа. Иногда я подолгу стоял у окна и смотрел вниз, где ходят по тротуару ничего не подозревающие люди, смотрел, как свет дня сменяется ночной темнотой, которой на смену вновь и вновь приходит утро. Кажется, однажды меня увидел маленький ребёнок. Он рассеянно водил глазами по окнам, а потом огромными глазами посмотрел, казалось, прямо на меня и с громким рёвом убежал в объятия матери.

Потом в квартире поселился первый жилец. За ним — ещё один, и ещё. Они менялись быстро — я не следил. Может, чувствовали моё присутствие, и им это не нравилось. Сейчас здесь живёт молодая девушка с длинными волосами цвета крыла кладбищенского ворона и старинным именем Виктория. Она натащила свечей, книг по магии и оккультизму. Она покуривает с друзьями травку вечерами, а потом они беседуют про параллельные миры и иные сущности, невидимые человеческим взглядом.

Мне впервые стало интересно.

Я стал выходить из своего угла; садился за спиной у одного из гостей и слушал разговор.

А недавно Виктория увлеклась теорией, согласно которой на магнитной аудиоплёнке, записывающей звук в пустом помещении, можно услышать голоса умерших людей. У неё не нашлось магнитофона, девушка приобрела обычный цифровой диктофон размером с мобильник. Стала оставлять его включенным в большой комнате на ночь. Ради интереса я однажды что-то провыл в него.

И прибор записал мой голос. Сквозь шум помех и треск статики. Вика, девочка моя, впечатлилась. Я месяц заново учился говорить. Ради тебя, ради себя. Поначалу выходил только вой, но сейчас я уже вполне разборчиво могу говорить — слышишь? Ты вновь оставила включенным свой диктофон, спасибо. Я смог рассказать свою историю.

Ты ведь как раз нечто такое хотела услышать? Не так ли?

Я говорил долго, и за окном наступает очередное утро. Я охрип и устал.

Сейчас я вернусь в нашу комнату, сяду, как обычно, возле кровати и стану гладить тебя по волосам своей скрюченной рукой, напевая беззвучную колыбельную.

2016   Выхода нет   Другой мир   Оно