MY MIND IS CREEPY

Сборник авторских историй ужасов

6 заметок с тегом

Оно

То, что забирает

Запись номер один! Мною и моим ассистентом (который сейчас говорит «от ассистента слышу», за что будет разжалован до лаборанта) была обнаружена некая таинственная и зловещая аномалия. Описание диспозиции. Я живу на двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, а прямо напротив, через дорогу с трамвайными путями, стоит 26-этажная свечка, откуда ведет наблюдения мой лаборант Денис. Сам иди в жопу. Расстояние между домами, если верить картам 2GIS, составляет 156 метров ровно.

Чуть в стороне от моего подъезда в трамвайные пути врезается еще одна пара рельс с трамвайного круга, и я не знаю, насколько это нормально, но трамваи почти каждый раз искрят, когда проезжают эту точку. А трамваев тут ходит много. Вспышки короткие и не особо яркие, но если смотреть не на трамваи, а на дома, то на доли секунды они отчетливо освещаются синим, даже те, что стоят подальше. Светится весь фасад.

Описание аномалии: ХЗ. Серьезно, хз, но она обладает некоторыми стабильными свойствами. Например, ее становится видно только после наступления сумерек, в свете электрических вспышек от трамваев. Выглядит это стремно.

* * *

Продолжаем описание аномалии. Ден сравнил ее с плотным облаком угольной пыли, которая не оседает. Снять на фотик со вспышкой не получилось, на видео с телефона не разглядишь, и невооруженным взглядом тоже ничего не видно. Представьте: вы смотрите на дом напротив, все вокруг коротко мигает синим как от микро-молнии или слабенького стробоскопа, и в этот момент становится видно, что вокруг крыши и верхних этажей колышется что-то типа темной полупрозрачной вуали без строгих очертаний. Не очень заметно, если не знать, что искать. Штука эта окутывает верхушку дома слоем толщиной метров в пять, при сильном ветре не рассеивается. То есть это не дым от бомжей, жгущих на крыше рубероид. Вообще-то, колышется вуаль или нет — неизвестно, так как искры слишком короткие. Но это совершенно точно не обман зрения, мы оба это видели с моего балкона и с земли.

Очевидный эксперимент — найти сварочный аппарат или другой способ длительное время поддерживать электрическую дугу. Боюсь только, батя не одобрит таких экспериментов.

* * *

Важно подгадать момент, когда уже достаточно темно, чтобы дома освещались разрядами, но небо еще светлое, чтобы на его фоне было заметно марево. Иногда (когда проезжают сцепленные два трамвая) вспышка получается двойной, так что да, аномалия колышется. Судя по всему, или по крайней мере движется. Точнее не сказать. Мы с Деном скинулись на бинокль. Тайком от отца рассматриваю это марево, пытаясь разобрать детали, но увеличение так себе. В окнах тоже пока ничего особо интересного, но я не теряю надежды, хехехе.

Ден пытается наблюдать со своего балкона, делая донесения по рации, но наблюдений почти никаких нет. Его окна выходят на меня, а основная часть этой штуки, похоже, собралась на дальней стороне здания. Оно по нему словно бы растеклось, но там почти нет освещения, так что даже с земли смотреть без толку.

Может, ей не нравится электричество? Или не нравится, когда её видно?

* * *

Батя спалил меня с биноклем и врезал, бинокль отобрал. Я не спорил, что искал в окнах голых баб. Во-первых, не отказался бы. Во-вторых... Самый сложный вопрос: как и кому об этом рассказать, чтобы не улететь следующей же каретой в Кащенко? Батя точно не вариант, родители Дена тоже. Есть ли в их доме достаточно поехавший жилец, чтобы нас выслушать? А смысл? Этой штуке может быть нормальное объяснение, мы все же не в Сталкере.

* * *

Эта хуйня увеличивается. Она выпускает «побеги» этой своей объемной темной мути. Побеги ползут по стыкам плит, образуют полипы неопределенной формы, те пухнут и захватывают этажи, уже полностью укутаны этажи с 26 до 18. Оно не газообразное, а материальное, только почти невидимо.

На что-то это похоже. На то, что дом кто-то медленно жрет. По словам Дена, в квартире и подъезде начало вонять мокрыми гнилыми тряпками и канализацией. Запах слышат все.

* * *

Теперь это похоже на тень гигантского насекомого, скрутившую дом. На ум приходит сколопендра, но из общего у них только запредельная омерзительность. А общего с насекомыми, вообще говоря, — только полная нечеловечность твари. Это тварь? Или стихия, или что? Я объясняю это так. Нет аналогов, нет точной формы для этого. Есть только эмоциональное восприятие, переживание от взгляда на мерцающую в синих вспышках структуру, облепившую огромное здание. Для описания этого переживания мозг предлагает те ассоциации, которыми владеет. Тоска. Мертвые зверьки в сухой траве. Неизбежность. Пыльная пустыня под палящими небесами. Отчаяние без надежд. Гниль и мусор на дне грязной ямы.

Мама.

* * *

Еще на ум приходят слова «психиатрия» и «галлюцинации», но я далек от того, чтобы не верить своим глазам. И да, я ведь не один. Денис паникует и готов поговорить с предками. Цель — убедить временно съехать. Он сам понимает, что затея пустая, но оно выползло из-за дома и более не выглядит безопасным. Выглядит омерзительным... и очень тоскливым, как абсолютно неотвратимый конец чему-то живому. Так выглядела мама в последние дни в больнице. Если бы смерть, в ее абстрактном понимании, воплотилась, она выглядела бы не как мрачный жнец, а именно вот так. Олицетворенная Энтропия.

Мне больше не хочется встречаться с Денисом и даже здороваться с ним. Вдруг это каким-то образом заразно. Рукопожатие оставляет неприятное липкое ощущение на пальцах. Он как бы уже не отсюда. Не знаю, что это должно означать. Вечерами выходить на балкон я перестал. Я не хочу больше смотреть. Когда я смотрю на это, мне хочется плакать.


Заметки выше я написал на листах из блочной тетради (есть у меня привычка писать от руки). Стопку листов — я перенес сюда не все заметки, остальные там такие же, но местами много личного — я нашел на той неделе в ящике стола, пока искал сменные стержни для карандаша. Я не помню, как клал их туда, и не помню, как писал.

Я очень испугался. Был в ужасе: мой почерк, мои листы, моя самая настоящая шизофрения. Возможно, на почве смерти матери в прошлом году, хотя я и думал, что пережил все причитающееся. Мать все чаще и чаще появлялась в заметках ближе к их концу, а еще там были следы воды на бумаге, напоминающие слезы. Я недавно видел фильм про Джона Нэша, безумного математика, и отчаянно не хотелось стать таким.

Отец помнит, как отобрал бинокль и дал мне по шее, но никакого Дениса. Что еще хуже, Дениса не помню я. Такого одноклассника у меня нет, да я и не знаю точно, был ли он моим одноклассником согласно написанному бреду. Я не смог его даже описать, потому что вся информация, которая у меня есть о нем — вот эти записки. И если этого недостаточно, то напротив нашего дома, напротив моего балкона, через дорогу, ничего нет. И не было никогда 26-этажного дома, а есть только пустырь, где местные, включая батю, паркуют на ночь машины, а за пустырем начинается длинный... бульвар, наверное, узкий парк с дорожками. С моего балкона видно весьма далеко, красивые закаты, и никакого дома, где жил бы мой воображаемый друг и одноклассник Денис. Но листы, которые я держу, написаны моей рукой.

Выходя на балкон вечерами (а трамваи действительно ходят тут допоздна, никогда не обращал особого внимания), я ждал синих вспышек и смотрел по сторонам, ложась животом на подоконник. Ни намека. Ни аномалии. Ровным счетом ни черта; и целые страшные сутки я провел в комнате, сидя на кровати, сжимая виски до боли и темноты в глазах. Готовясь подойти к папе со словами «кажется, я сошел с ума» и протянув мятые листы.

И вот почему я этого не сделал.

Первое. Отмеряя на картах 156 метров от своего дома, я случайно протянул отрезок сильно дальше, чем нужно. Он ни во что не уперся. Я проверил все картографические сервисы, но везде... Скажем так, мы живем на юго-западе города, не очень-то далеко от центра. Тут повсюду плотная застройка, но сквозь весь город на север от нашего дома пролегает то, что вернее всего можно назвать просекой. Парки, пустыри: никаких построек крупнее гаража на всем протяжении двадцати километров, а возможно и больше. Прямая как стрела линия без домов может уходить далеко на север, если у вас достаточно воображения, чтобы это представить. Очень далеко. Скажем, за полярный круг? Я намерен проверить. Может, получится вычислить скорость передвижения этой твари. Может, удастся убедить отца.

Второе. Перечитывая листы, наткнулся на упоминание о рации. У меня никогда не было рации, но если предположить, что у меня есть живущий неподалеку хороший друг, я бы почку отдал за рацию, чтобы всегда быть на связи. Рация нашлась в том же ящике стола, засунутая чуть глубже. Дешевый одноканальный уоки-токи, пластиковая игрушка, но на расстоянии в 156 метров должна работать безупречно. Если предположить.

Сегодня, когда стемнело, я включил рацию, сел на балконе и начал слушать эфир. Ждать долго не пришлось. Эти звуки, они слышны только когда трамвай проезжает стрелку, и место контакта с проводами искрит. Короткие обрывки звуков, никаких отдельных слов или слогов; я решил было, что не смогу их идентифицировать, когда до меня дошло: это человеческий плач. Всхлипы, тихий плач, но не рыдания, нет. Так звучит только бесконечно скорбящий человек, где бы он ни находился сейчас. Абсолютное горе. Отчаяние без надежд. Слезы навернулись и на мои глаза, сердце сдавила показавшаяся странно знакомой глухая боль. Вспомнилась мама. Руки мои опустились, рация выкатилась на ковер.
Прости меня, Денис.

А еще в квартире стало неприятно пахнуть, словно давно засорившейся раковиной.

Шепчущие голоса

Привет. Я прочел историю про телефон доверия, и, так как я и сам много лет проработал сначала в одной такой службе, а затем в другой, уже на специализированной линии детской психологической помощи, в голове сразу всплыло несколько случаев, имевших место за время моего волонтерства. Сперва краткая предыстория.

Автор того рассказа описал все в целом верно. Я называю свой опыт волонтерством, потому что так оно по сути и было. Психологом на телефоне я зарабатывал в месяц столько, сколько можно просадить за два похода в кафе. У меня был и остается основной источник дохода, поэтому на телефоне я сидел с начала нулевых только из желания приносить людям пользу. Мой стаж — около семи лет, после чего я позорно сбежал и больше к телефонам доверия никакого отношения не имею и иметь не желаю. Более того, приобрел стойкое отвращение к телефонным разговорам в принципе, как это бывает у некоторых социофобов. Эта работа выматывает, очень. Иногда даже сильнее, чем обычная психологическая консультация. Если вы склонны идеализировать людей хотя бы немного — лучше не пытайтесь послужить обществу таким образом, потому что очень многие свои взгляды придется радикально пересмотреть. Я знал людей, которые в результате столкновения с темной стороной жизни, вещающей им из динамика трубки на разные голоса, со временем опускались едва ли не до мизантропии. Я их не виню, и вам тоже не следует. Но сам я сбежал не поэтому: хотя я слышал достаточно дерьма и раньше, после перевода на «детскую» линию я просто сорвался. Ниже я коротко расскажу о нескольких звонках, без хронологии, в том порядке, в котором вспоминаю. Они приходили в разное время суток, не обязательно ночью. Они составляют крошечное количество от всех, простых и сложных, но понятных человеческих драм, что мне довелось услышать. Но они были, и они будут. И прямо сейчас, наверное, какой-нибудь волонтер, поджимая пальцы ног и со вспотевшим лбом, позабыв зафиксировать в программе тему входящего звонка, слушает негромкий шепот в наушниках. Возможно, прочитав это, вы меня поймете.

Моей жене плохо

Начав работать консультантом, я узнал несколько несложных правил. О себе ничего сообщать нельзя. Ты начинаешь разговор с человеком, дозвонившимся на телефон доверия, с того, что обманываешь его, представляясь фальшивым именем. Ты работаешь один — нет огромного колл-центра, есть маленькая душная комната без окон (надо признать, в дальнейшем условия улучшались). Кушетка для сна, стол с облупившимся лаком перед тобой, на столе телефон, китайский электронный будильник и журнал для фиксации звонков. Звонят все. Проблемы разные. В тот вечер позвонил, судя по голосу, глубокий старик.

Тогда я еще был студентом старших курсов, но диагностировать очевидную деменцию было несложно. Мужчина назвался Олегом Геннадьевичем и сообщил, что его супруге стало плохо, а сам он прикован к инвалидному креслу и ничего не может поделать. Глубоко интеллигентная манера речи, словно у старого профессора филологии. И полнейшая дезориентация. Исходя из услышанного, я понял, что жена старика умерла, а сам себя он обслуживать, по всем признакам, не может. Я не смог узнать у него адрес, Олег Геннадьевич отвлекся на что-то в квартире и положил трубку.

Конфиденциальность — важный аспект нашей работы, но в случаях вроде этого мы вправе обратиться в органы. Был шанс, что через коммутатор милиции удастся отследить звонок. Мы написали заявление, и я сходил в отдел для дачи показаний. К сожалению, поиски слишком затянулись. А Олег Геннадьевич позвонил на следующий день. И на следующий. Растерянный старик повторял, что его супруге плохо, в квартире стоит неприятный запах (пенял на газ) и предельно вежливо, но все более слабеющим голосом, просил нас «принять меры». От бессилия мне хотелось плакать. Он охотно вдавался в воспоминания о юности и расспрашивал меня о моей девушке. Дядя и в самом деле оказался бывшим профессором, очень приятным человеком. Но разум его был серьезно поврежден, и мы не смогли добиться от него точного адреса. Через несколько дней звонки прекратились. А потом звонившего нашли.

Нашла не милиция, а соцработница, посещавшая эту престарелую чету раз в неделю. Окончание истории мне известно со слов фельдшера, вместе с которым нас вызвали, чтобы еще раз зафиксировать показания. Женщина лежала на кухне, прижавшись лицом к батарее центрального отопления. Топили в ту зиму сурово, так что... Вдобавок, в тепле она быстро начала разлагаться.
Мужчину обнаружили в прихожей на полу. Ослабнув, он выпал из кресла-каталки и лежал на линолеуме, сжимая в руке трубку дискового телефона, из которой продолжали доноситься короткие гудки.

Через сутки я вышел в ночную смену, и где-то ближе к утру, в очередной раз подняв к уху трубку, я услышал до боли знакомое: «Молодой человек, извините, что беспокою в столь неурочный час, но дело в том, что моей супруге стало плохо...»
Я так сильно прижал трубку, что на мочке остался синяк. Не отдавая себе отчета, я протянул дрожащую руку к телефону и опустил рычаг, впервые нарушив одно из главных правил — не завершать разговор, пока этого не сделает клиент.

Через пару минут, когда мне уже удалось несколько взять себя в руки, в комнату заглянул дежуривший со мной супервайзер. Я солгал, что кто-то ошибся номером. И не стал вносить пометку в журнал.

Непослушная дочь

Сквозь помехи на линии донеслись рыдания, и молодой женский голос, срываясь, сказал: «Помогите, моя мама меня убивает».

Проклиная плохую связь, я старался успокоить девушку и получить больше информации. Девушка (или, вернее, девочка-подросток) забеременела от некоего Никиты. Когда она звонила на кризисную линию раньше, кто-то из консультантов натолкнул ее на мысль откровенно поговорить об этом с матерью. Чего мы не знали, так это что мать — сильно пьющая и не вполне здоровая психически женщина. Услышав такие новости, она, будучи в подпитии, сходила на кухню за ножом и нанесла несколько колотых ран в живот своей дочери, порезав также и руки, которыми та пыталась себя защитить. После чего затащила истекающую кровью дочь в ванную комнату и заперла ее снаружи, а затем вернулась к бутылке, вероятно, дожидаясь выкидыша.

Находившаяся в глубоком шоке девушка сумела продиктовать адрес, мой коллега вызвал по нему милицию, скорую и МЧС. Я же остался говорить с ней, но очень скоро связь стала совсем плохой, из динамика раздавался только белый шум, и линия прервалась.

Сотрудник полиции, участвовавший в «штурме», рассказал в курилке у отделения следующее: МЧСники легко выбили хлипкую дверь и удерживали мать («натуральная фурия, сука»), пока медики и милиция извлекали бессознательную школьницу из ванной, сплошь покрытой кровью и отпечатками рук. Выкидыш, на который надеялась мамочка, все же произошел. Саму девушку удалось спасти. Я видел ее один раз, когда, испытывая смутную вину, пришел к ней в палату с цветами. Совсем ребенок, она спала или была без сознания. Мы не даем прямых советов людям, но именно после общения со специалистом она решила рассказать алкоголичке-матери о своей беременности. Больше я никогда ее не видел и не слышал.

Такая кровавая бытовуха случается не каждую неделю, но немногим реже. А к этому случаю я вновь и вновь возвращался в мыслях: шел 2001 год, мобильные телефоны только начали у нас появляться, и, конечно, в этой бедной семье мобильника не имелось. В ванной, где в истерике и рыданиях билась девочка, умоляя маму не убивать ее, не было никакого телефона.

Кто стучится в дверь

Была тихая ночная смена, большую часть которой я провел за чтением очередной выданной супервайзером методички. Входящий звонок, надеваю наушники и представляюсь. На проводе нервничающая, на грани истерики, женщина средних лет, рассказывает, что соседи ведут себя странно, а она в доме одна и боится. Около трех часов ночи ее разбудил дверной звонок. Заглянула в глазок — ничего не видно, то есть не только лампочка не горит, но и через окошко на площадке никакого света нет, чернота, как если бы глазок залепили жвачкой. За дверью соседка, просит отсыпать немного сахару. Какой сахар в три часа ночи? Обычный, сахар-песок, для компота. Открой дверь.

Звонящая подумала немного и дверь открывать справедливо отказалась. Давай, мол, завтра. А соседка не отстает: открой да открой, шумела за дверью минут десять. Клиентка накинула цепочку и пригрозила полицией. На какое-то время все затихло. А затем по двери заколотили что было силы. Мужской голос орет: «Вы нас заливаете, немедленно откройте!» Клиентка позвонила в полицию, где какой-то сонный дежурный сообщил ей, что все наряды на выезде, но он свяжется по рации и к ней подъедут, ждите. Тем временем сосед снизу оставил свои попытки проникнуть в квартиру. Прошло не более пяти минут, как дверной звонок зазвенел вновь. Официальный голос представился сотрудником полиции, сказал, что им поступил вызов. Пять минут, все на выезде! К трезвонящему и угрожающему последствиями в случае недопуска наряда в помещение «сотруднику полиции» добавились голоса соседей. На вопросы не отвечают, осаждают дверь. Клиентка закрылась в комнате и нашла телефон кризисного центра, оставшийся после смерти мужа, так как не знала, куда еще звонить.

Я попросил вынести телефон в прихожую, подозревая у звонящей делирий, хотя та и выглядела полностью ориентированной, только очень напуганной.

Я услышал грохочущие по железной двери удары и многоголосый хор людей, кричащих на разные лады так, что практически невозможно уже было что-то разобрать. Пока я в некотором шоке слушал это, мне показалось, что к какофонии добавляются все новые и новые голоса, женские и мужские, как если бы все пространство за дверью было заполнено толпой гневных людей. Клиентка начала плакать в трубку и читать Отче наш. Стараясь перекричать хор, я начал спрашивать адрес, снова и снова, но женщина продолжала только плакать и молиться, а на фоне вопили свои истории люди: про сахар-песок, про потоп, коммунальные службы, посылку, полицию... В какой-то момент я, не веря, различил среди шума свой собственный голос, кричащий что-то об обращении в службу социально-психологической помощи и настаивающий на личной беседе. Что-то с другой стороны порога моим голосом обещало помочь и во всем разобраться.

Я успел прокричать в гарнитуру, чтобы женщина ни в коем случае не открывала дверь. Шум в наушниках усилился, связь прервалась.

Братик

Когда я принял вызов, услышал голос заплаканного ребенка. Мальчик рассказал, что никак не может решить домашнее задание по математике, а уже скоро вернется домой папа-военный и сильно побьет, если уроки не будут выучены. Саша (имя изменено) оказался третьеклассником, так что мы довольно быстро справились с элементарными примерами, после чего я завел с ним диалог. Ребенок, обрадованный тем, что сегодня побоев не будет, достаточно быстро раскрылся. Мы обсудили все волнующие его темы: про школу, про друзей и секцию каратэ. Зашла речь даже про красивую и умную девочку из класса. Про родителей Саша говорил неохотно. Мы договорились, что теперь он будет звонить каждую неделю и вообще когда захочет. У ребенка был катастрофический дефицит внимания, в таких случаях часто достаточно просто пообщаться по душам с человеком, которому не безразличны твои мысли и проблемы.

Он дозванивался до меня еще трижды, и два раза (я посмотрел в журнале) разговаривал с нашими девчонками, тоже вполне продуктивно. Но я стал его любимцем, да и мне понравился смышленый парень. В семье я единственный ребенок, так что был совсем не против играть роль доброго старшего брата, главное тут не допустить слишком сильного переноса.

Собственно, это Саша спросил однажды: «Можно я буду считать тебя братом?» Настоящая его семья, как я уловил по косвенным признакам, состояла из парочки отвратительных мудаков.

Однажды вечером мы проговорили около сорока минут. И папа пришел. Саша уронил трубку и сразу начал реветь, «Братик Антон, помоги мне, братик Антон!» Рычащий мужской голос быстро приблизился: «Ты еще что за хуй? Ты о чем говорил с моим сыном, пидор?!» Я постарался объяснить ситуацию и снять ответственность с ребенка, безуспешно. Даже через телефон мне показалось, что я улавливаю перегар, исходивший из пасти этого животного.
— Я тебе бля покажу доверие, гаденыш, родителям он не доверяет, значит, а какому-то хую-педофилу доверяет!
— ПАПА НЕ НАДО АААААА
Короткие гудки.

Той ночью я не мог толком уснуть, что случалось все чаще и чаще. Ворочался, сбив в кучу подушки и простыню. Рано или поздно профессиональное выгорание приходит ко всем. В утренней темноте зазвонил телефон, и я, пребывая в болезненном полусне, постарался отключить будильник на ощупь. Это оказался не будильник, а звонок, и я вывел его на громкую связь. В тишине квартиры отчетливо раздались всхлипывания и дребезжащий от боли и обиды Сашин голос:
— Братик Антон, почему папа всегда такой сердитый?

Вскочив, я сбросил мобильник на пол. Быстро поднял. Во входящих не было никакого звонка. На телефон доверия Саша также больше никогда не звонил, объяснение чему нашлось спустя два месяца на сайте районного суда: непредумышленное убийство, колония общего режима.


Думаю, этого пока достаточно. От некоторых воспоминаний передергивает. Меня можно назвать ветераном телефонов доверия, но подобные истории вам сможет рассказать всякий, кто проработал на нем хотя бы год. Если захочет. Что вряд ли. Если желаете знать мое мнение, мир — достаточно дерьмовое место, куда более темное, чем может показаться на первый взгляд. Сейчас я работаю в службе поиска пропавших «Лиза Алерт», хотя уже и не так активно (а еще недолгое время занимался посещениями недееспособных граждан). Я координатор, и не принимаю обращения по телефону, этим занимаются другие ребята. Но странных и пугающих вещей хватает и здесь, поверьте. Кажется, скоро я окончательно брошу любую соцработу. Да, мне удается помочь некоторым, и это очень важно для меня. Но иногда цена слишком, чрезмерно высока для одного человека. И к черту благие намерения. Простите.

2016   Оно   Снафф

Игра в бутылочку

В детстве мне несколько лет подряд приходилось по месяцу проводить в больнице облцентра, где меня лечили от жестокой аллергии, а параллельно и собирали материал для признания меня негодным к строевой службе: мать обеспокоилась этим вопросом сильно заранее, справедливо полагая, что в нашей славной армии делать ее сынуле нечего. Родители жили в области и навещали только по выходным. Заточенный в четырех унылых стенах, я с нетерпением ждал этих визитов, так как лишь под их присмотром можно было выйти на улицу на несколько минут. Попросту надеть уличную одежду, будто ты свободный человек, и глотнуть воздуха — заскорузлые фрамуги в палатах не открывались в принципе. А еще они привозили дефицитные «ништяки» — печенья, сок... Кормежка в той богадельне соответствовала всем ГОСТам детского питания. Как следствие, жрать это было нельзя.

Многим бесценным опытом я обязан отделению пульмонологии Омской областной клинической больницы. Этот гребаный Дахау, где дети обращались практически в беспризорников, подарил мне первую затяжку в пыльном закутке под лестницей (о, эти слюнявые фильтры, когда единственная выцыганенная у кого-то из старших сигарета ходит по кругу), первую выпивку, глубокое знание русского матерного, незабываемые ночные страшилки, пока храпит на посту дежурная медсестра... И, конечно, первую стыдную игру в бутылочку, приглушенное неловкое хихиканье в темноте палаты и первые обжималки с девчонками.

Особую пикантность больничной жизни придавало то обстоятельство, что в нашем же крыле находилась и реанимация — дальше по коридору, за глухими железными дверьми. Не раз мы наблюдали, как потные врачи бегом толкают вправо по коридору обвешанную капельницами каталку, на которой очередной бедолага усердно пропитывает красным казенные простыни. Часто доводилось видеть и то, как насвистывающий санитар гораздо более неспешно везет влево по тому же коридору нечто прикрытое.

Случай, о котором хочу рассказать, произошел на третьем, что ли, году моего пребывания в лапах благословенной бесплатной российской медицины. Я уже по праву считал себя старожилом больницы, знающим все ходы и выходы. Это я был инициатором рискованных ночных проникновений в палату к девчонкам. По предварительному сговору, разумеется. Ребятня развлекалась, как только могла.

В палате 215 мне нравилась одна девочка — забитая и кривозубая, с довольно редкими мышиными волосами, но не лишенная некоторого очарования. Для пацана, которого только начинает поколачивать от естественных для пубертата процессов, она обладала неоспоримым преимуществом перед соседками, а именно — позволяла немножко больше. План был прост: пробраться после отбоя по коридору, уходя от сестринских патрулей, проникнуть в палату потенциального союзника, порассказывать там страшные истории при свете фонарика и, если повезет, инициировать игру в бутылочку.

В моем отряде было пятеро ребят примерно моего возраста. Операция прошла достаточно успешно, но, на нашу беду, оказалось, что сегодня дежурит «злая» медсестра. Внушающая страх дородная мегера могла доставить массу неприятностей и обязательно пожаловалась бы родителям. А еще она обожала внеплановые обходы.

Подкрученная мной бутылка в очередной раз указала на интересующую меня девочку, и, хихикая, мы направились в пустынный темный коридор — целоваться полагалось именно там. В этот момент за поворотом коридора раздался шорох линолеума — медсестра шла (кралась!) в нашу сторону. Вмиг сбледнув и схватившись за руки, мы на цырлах побежали от нее, надеясь спрятаться в туалете и переждать там неизбежную бурю. Быстро стало ясно, что мы не успеваем. Тогда я рывком распахнул дверь одного из одноместных боксов, которые располагались напротив наших общих палат. Втащил подругу туда. Быстро, но тихо притворил за собой скрипнувшую фанерную дверь.

Мы затаились, стараясь дышать как можно тише.

Остальные, видимо, тоже успели попрятаться кто где. Наш Цербер прошла до конца коридора, проверила туалет, затем направилась в обратном направлении. Я собрался было перевести дух, как понял, что в крохотном боксе кто-то дышит. Кто-то, кроме нас двоих. Я-то был уверен, что сейчас все боксы должны пустовать, но со стороны задернутого плотными шторами окна отчетливо раздалось хриплое, неприятно булькающее сопение. Рассмотреть что-то было невозможно. Кто бы ни спал там, на кровати, он страшно, протяжно сипел и клокотал, ворочаясь на скрипучих пружинах. Впрочем, это было отделение пульмонологии, как-никак, ничего удивительного. А я мог и проморгать заселение нового пациента.

Как бы то ни было, стало ясно, что пора отсюда выбираться. Как и положено герою, я сказал, что пойду на разведку, оставив перепуганную девочку дожидаться сигнала, что путь обратно до палаты чист. Приоткрыв дверь, я почти ползком выскользнул в коридор, но не прошел и половины пути, как буря все же разразилась. Опытную тетку оказалось не так-то легко провести.

Я успел спрятаться в своей палате и нырнуть под одеяло, а когда через секунду вспыхнул свет — изо всех сил притворялся невинным и только что проснувшимся. Мальчишек выгнали в коридор и препроводили на сестринский пост писать объяснительные. Захныкавшим девочкам пообещали проблемы и вызов родственников наутро. Девочек никто не пересчитал. Мне нечего было и думать вернуться в бокс за подругой, так что хватились ее только утром. И нашли в том самом боксе, где я ее оставил. Мертвой.

Это была суббота, приехали мои родители, но так страшившее наказание за нарушение режима отошло на десятый план. Я стоял подле мамы на посту и уже собирался признаваться, что ночью мы с Катей были вдвоем... И увидел, как ее на каталке вывезли из бокса. Лицо с распахнутыми, выпученными глазами было темно-синим, кто-то быстро закрыл его простыней. А следом выкатили вторую каталку, с огромным и каким-то бесформенным телом на ней. Из под простыни с расплывшимся черным больничным штампом свисала мясистая женская рука.

Весь тот день я ходил потерянный. Приехали родители девочки и закрылись в кабинете завотделением. Оттуда доносились рыдания женщины. Приехали еще взрослые. Я подслушал тихий разговор мамы с другой женщиной. Вчера вечером в реанимации «не спасли» одну очень полную пожилую даму, а так как было уже поздно, ее закатили в пустующий бокс и оставили дожидаться утренней смены санитаров. В том самом боксе. А у девочки случился приступ, пока она там пряталась, и никого не было рядом, чтобы позвать на помощь, дать кислород. И теперь у всех будут «большие проблемы».

Нас, конечно, всех расспрашивали. Без ругани, по-доброму. Я сказал, что мы услышали шаги и разбежались. Я — к себе в палату, и больше ничего не знаю. В воскресенье родители собрали мои вещи и увезли меня домой. Больше я в той больнице не лежал. И никому об этом случае до сих пор не рассказывал.

Конечно, меня бы и не послушали. Ну кто, скажите на милость, мог хрипеть и ворочаться в палате, где были только мы двое... и труп.

2016   Дети   Оно

Репост

Хай всем, это моя последняя запись в этом блоге, да и вообще больше от меня вы ничего, наверное, не увидите. Нет, я не решил покончить с собой. По крайней мере, это не входит в мои планы. Случилась со мной... история. Сейчас поясню, куда я так надолго запропал, заодно попрощаюсь с ПЧ.

Была у меня кошка, звал ее исключительно Дурой. Потому как была она дура кромешная, но любил я ее все равно чертовски сильно. Долго мы жили вместе, но потом она умерла — ветеринар так и не определил от чего. Вроде отравилась, но из дома она не выходила. Хотя Дура могла сожрать что угодно, хоть стиральный порошок, хоть землю с удобрениями из горшка — имя я ей не просто так дал. Так или иначе, оставил я ее у ветеринара, погоревал пока горевалось, и миску с лотком выкинул, потому что больше никого заводить не хотел.

Но это не история о том, как Дура ко мне приходила потом по ночам. Если она и приходила — я не в курсе.

Дурин ссаный лоток я выкинул, а вот камеру оставил. Маленькая вай-фай камера D-Link на ножке, самая бюджетная — я купил ее, чтобы шпионить за Дурой, пока меня нет дома. Мало ли что. Камера записывать видео нормально не умеет, просто транслирует его в сеть, и по паролю или с приложения можно в любой момент подключиться и посмотреть, сколько горшков с кактусами уже успела скинуть с подоконника пушистая мразь. Ну и плюс там есть датчик звука и датчик движения (это полезно, кидает уведомления на смартфон).

Все, на этой ноте Дура из истории пропадает — зато теперь вы знаете, нафига мне камера в квартире.

∗ ∗ ∗

Живу я в обычной однушке, некоторые из ПЧ у меня вписывались, а кто не был: ну представьте себе такой бабкин вариант. На кухне стремная мебель-балкон-холодильник и колченогое чудо вместо стола, в комнате ковер-стенка-кровать-стол-люстра, ничего особенного. Снимаю, само собой.

Камера уже года полтора как стоит себе включенной на холодильнике в кухне и смотрит через коридорчик на входную дверь в прихожей. Я в нее и не глядел никогда, но иконка уведомления о движении в трее андроида всплывала исправно всякий раз, когда я шел, например, в сортир — простите за подробности. Почему не отключал? Да черт знает — мне оно не мешало.

Ну и вот. Вы уже должны были догадаться. Однажды ночью, когда я сидел и сканлейтил себе спокойно одну хентайную додзинси, лежащий на столе у компьютера телефон коротко прожужжал. Я и ухом не повел, мало ли, что там сыплется. Через минуту телефон прожужжал снова, одновременно я услышал из прихожей какой-то шум. Вроде как тихий скрип и что-то вроде долгого облегченного выдоха. Короче, добыл я телефон и — конечно — камера отчитывается о том, что в коридоре замечено два эпизода движения. Надо ли напоминать, что я один живу. Сначала грешил на глюк, но раньше уведомления были точны как часы, плюс я сам слышал звуки. Прихожей из моего угла не видно, да и сижу я спиной к двери.

Тогда я еще особо не струхнул. Стал подниматься из кресла, оно чуть скрипнуло, и тут же два события: быстрый «шурх-шурх» в коридоре и «вжж» мобильника. Да, ребят, вот такие дела. Вышел, включил свет, все проверил — никого, конечно. Но если слух может и обмануть — техника не врет! Кто-то у меня завелся. Ну, так я тогда решил, будучи человеком, как мне казалось, вполне здравомыслящим. Это может быть крыса или даже голодный кот, сбежавший от мудаков-соседей через балкон или вентиляцию. Судя по тому, что я слышал каждый божий вечер за стенкой, на месте кота сам бы от них сбежал.

Так началась моя война с... этим. Так очко у меня не играло никогда в жизни, и чем дальше, тем становилось страшнее. В какой-то момент я стал подумывать, что схожу с ума, серьезно. Но прошлой ночью я, кажется, просто перегорел. У людей ведь должен быть лимит на количество переживаемого страха?

Чтобы никого не смущать почем зря, детально расписывать не буду, опишу основные события.

Сперва я осмотрел со специально купленным фонариком все темные углы квартиры — их оказалось на удивление много: куча старого хлама на балкое, пространство с трубами за унитазом, под шкафом в прихожей, в шкафу, под ванной итд. Никого не нашел. Расставил мышеловки, одну поставил прямо в коридоре, но, матерясь, убрал, когда сам в нее спросонья наступил.

Никто не попался, а ночью опять был скрип. Тандем камеры и телефона успешно отчитался о паранормальной активности в моем коридоре.

∗ ∗ ∗

На следующий вечер я пошел с одногруппниками в бар по случаю дня рожденья К. Вернулся домой уже чуть за полночь, подхожу к двери своей квартиры — и тут в кармане вибрирует мобильник. Да. Чуть не поседел тогда, наверное — камера говорит, в запертой пустой квартире, куда я едва-едва не вошел, что-то двигается.

Я сел на коврик, спиной к своей двери, запустил приложение камеры и как больной, потея, вглядывался в черно-белую (ночной режим) зернистую картинку. Ни движения, ни звука. Сидел там часа три, пока телефон не сел. Под утро вошел-таки в квартиру, ничего не нашел, упал на кровать и все.

Дальше становилось хуже. Как проснулся и увидел на подключенной к сети мобилке новые оповещения (по времени — я уже дрых, когда они должны были прийти), купил в хозмаге мощных лампочек, вдобавок к фонарику, и вкрутил во все патроны, а выключатель в прихожей залепил скотчем, чтобы не отключался. Купил два павербанка, чтобы телефон всегда был заряжен и включен. Пол в прихожей и коридоре засыпал аккуратными полосками муки, оделся и ушел. Натурально, я подготовился к охоте на призраков. Мука же нужна была потому, что на маленьком экранчике на нервах я мог увидеть разное, но для чистоты эксперимента хотел материальных свидетельств, что вовсе я не крезанулся. Что бы там ни двигалось, муку бы оно разворошило.

Сел в засаде на лавочке у своего подъезда, дрожал поровну от холода и страха, пил купленное пиво «балтика», курил и всматривался в экран. Просидел несколько часов, как пингвин на льдине, и дождался, наконец. Но когда пришло оповещение о движении, я все равно ничего не увидел, хотя и смотрел не отвлекаясь.

Обратно в квартиру возвращался как взломщик, на цырлах. Нет, абсолютно ничего. И мука нетронутая. Я уж и не знал, подуспокоиться уже (типа камера на старости лет глючить начала), или пока все же рано. Начал ковыряться в настройках камеры. Оказывается детектор звука можно установить по громкости звука в децибелах. Включил его и поднастроил чувствительность. А детектор движения можно включать избирательно: рисуешь на картинке с камеры пальцем область, и все движение за пределами области игнорируется.

Тогда я решил сыграть с пугавшей меня аномалией в «угадай число»: разделил область зрения камеры пополам по вертикали и сказал следить за правой стороной, где кусочек кухни, входная дверь и куда открываются двери в туалет с ванной между ними. Для понимания прикладываю скриншот с камеры. Телефон и павербанк таскал всегда с собой, а еще взял с подставки большой кухонный нож — без него тоже не ходил. Ложное чувство защищенности, но мне, моим расшатанным нервам, было необходимо хоть что-то.

Был понедельник, так что я ушел на пары (нож сунул в сумку, да), но с телефона глаз не спускал, только менял павербанки. За целый день — ничего.

Назавтра инвертировал отслеживаемую область, теперь в область слежения попала вся левая стенка коридора, левая часть входной двери и высовывающийся кусочек шкафа (монументальная лакированная советская конструкция, отжирающая половину всей прихожей).

За день пришло три оповещения о движении, и в последний раз мне показалось, что на картинке что-то изменилось. Понимате, да?

Придя домой, я решил проверить свою догадку и наклеил на дверцы стоящего в прихожей шкафа две тонюсенькие полоски скотча, после чего натурально забаррикадировался в комнате при помощи кресла, но так и не уснул. Хотел еще перевесить камеру, но у ее адаптера коротенький провод, а в прихожей нет розеток. Оставил как было.

О движении было сообщено трижды, но на камере, как и раньше, не было ничего толком заметно, так как и разрешение никудышное, и шкафа видно только кусочек, и ночной режим портит картинку (а, да, забыл сказать, что около двух ночи залепленный скотчем выключатель в прихожей таки умудрился выключиться, так что камера автоматически перешла в ночной режим — в тот момент я, честно, разрыдался как ребенок).

В общем-то, утром мне и не понадобилось проверять скотч, потому как шкаф был приоткрыт. Раньше всегда прикрывался обратно, иначе бы я заметил.

Впав во что-то вроде истерики, размахивая тесаком, я распахнул дверцы... ну и ничего не увидел, конечно же. Старый шифоньер (или не шифоньер? черт разберет эту мебель), которым я не пользовался, встретил меня пылью, дохлой молью, деревянными плечиками и парой пакетов для шмоток. Ну, теперь я хотя бы знал источник движения. С ракурса стоящей на холодильнике камеры почти не видать, что там с дверцами, но чуткая электроника все же различала движение, когда они открывались-закрывались. Одной загадкой меньше.

∗ ∗ ∗

Я к тому времени, честно говоря, совсем «спал с лица» (не мои слова). Стал как можно чаще ночевать у приятелей, вписывался куда ни попадя, лишь бы не просыпаться среди ночи от скрипа дверок и звука выдоха. Завел даже отношения с одногруппницей, чтобы у нее ночевать, но как-то не срослось. (Нехорошо, конечно, получилось. Н., если прочитаешь — ты извини, я был не в себе.)

Большинство же друзей либо живут с родителями, либо в общаге, куда особо не пролезешь. Мне пришлось вернуться домой. Пришлось.

В квартире шкаф нараспашку; я напился пива, а его не стал даже трогать — шкаф казался мне теперь отвратительной живой падалью. Забаррикадировался. Свет в прихожей тоже не стал включать, потому что понял уже к тому времени, что толку никакого — кому надо, тот выключит.

Так я жил. Разве что стал всегда ходить на первые пары, даже раньше нужного, а на выходных — в библиотеку или гулять. Наедине с этим дерьмом у меня в ушах появлялся какой-то писк, нервы не выдерживали, стали дрожать руки. По пьяни я однажды психанул после очередного скрипа и напал на шкаф с ножом. Попортил хозяйке имущество. Ничего не изменилось. Еще через неделю я вырубил, наконец, камеру, чтобы не подскакивать лишний раз. И так было прекрасно слышно, как дверцы распахиваются.

А прошлой ночью оно почти пролезло в комнату.

∗ ∗ ∗

Так что пока, дорогие мои, не поминайте лихом и все такое. Если бы вы услышали этот очарованный выдох, раздавшийся, когда, сдвинув кресло, приоткрылась на пару сантиметров дверь в комнату, надежд у вас осталось бы не больше, чем у меня.

Сегодня я не выходил из комнаты, потому что слышу это прямо за дверью. Не уходит. Из ВУЗа звонила кураторша — я не взял, был занят обматыванием ручки ножа лейкопластырем, чтобы не скользил. Столовый нож — смешное оружие, но другого у меня нет. Я не смогу провести еще одну ночь, изо всех сил упираясь спиной в кресло, удерживая это по ту сторону порога. Должен сделать хоть что-то.

Уже темнеет. Я подготовился, как мог. Отступить смогу только на балкон, седьмой этаж. В крайнем случае — я уже решил — лучше вниз, чем дать затащить себя в шкаф.

Очень жалко маму. Я мог бы быть лучшим сыном. Многое хочется сказать.

Я слышу это. Прощайте.

2016   Оно

Застрявшая в трубах, моя любовь

Сейчас я подвизаюсь разнорабочим в Москве, а около года тому назад находился в провинциальном поселке городского типа, на местной ТЭЦ в должности машиниста-обходчика, а ещё — на грани самоубийства.

Туда меня привела вполне себе простая судьба: Ивановский энергетический, практика, диплом, поиски работы по специальности, поиски хоть какой-то работы, и, наконец, трудоустройство — куда взяли.

Я давно хотел рассказать вам, люди, историю своей единственной за всю жизнь настоящей любви, и теперь, кажется, готов это сделать. Верю, что таким историям всё ещё есть место в нашем мире гаджетов и интернета. А моя отличается таким своеобразием, что я счел необходимым опубликовать ее именно в тор-сети. По той же причине, прошу, даже не пытайтесь идентифицировать меня по деталям рассказа. Давайте просто перенесемся из реалий мегаполисов и тонкой импортной электроники в атмосферу ржавеющих титанических механизмов и контекст застроенного серыми панельками захолустья. В год окончания ВУЗа я запаковал свои скромные пожитки, перепроверил пришедший по факсу подписанный оффер и приехал в достаточно удаленный от цивилизации сонный поселок, чтобы заступить в первую свою официальную должность.

∗ ∗ ∗

Поселок, имя которого не имеет принципиального значения, был населен парой десятков тысяч людей, ни с одним из которых у меня, как оказалось, не было ничего общего. Подписав трудовой договор, я обеспечил себя жильем, едой и непреходящим чувством какого-то экзистенциального одиночества. Если вы выросли в городе, который можно пройти пешком из конца в конец за пятнадцать минут, то можете представить это ощущение. Я прожил там в общей сложности восемнадцать месяцев, впитывая эмоциональный фон места, в котором не происходит как бы вообще ничего. Как колонии грибов в чашке Петри живут такие городки, и жизнь во всем её многообразии самодостаточно бурлит в трагично ограниченном пространстве под стеклом — но вам придется вооружиться микроскопом, чтобы разглядеть хоть что-то из нескончаемой и лишенной всякой осмысленной цели драмы жизни.

Я чувствовал себя обманутым и лишним. Скука стала моей основной доминантой, бескрайняя, как покрытые снегом озимые поля вокруг города. Я общался с людьми, с кем-то даже завел дружбу. Мне нравились люди — мне не нравился я сам, и чем дальше, тем сильнее. Ритм маленького городка убаюкивает сознание, и я исправно ходил на работу, по магазинам, смеялся в курилках, вечером пил недорогое пиво и смотрел сериалы. Присматривался к девушкам. Корневая система города так и не приняла чужеродный объект, но позаботилась о том, чтобы плотно окутать его своим мицелием.

Город возник и разросся как необходимое дополнение к телу огромной тепловой электростанции. Испускающий пар и дым, мерно ревущий левиафан расположился на берегу крупного водохранилища, вырабатывая свет и тепло из газа, воды и угля, сгорающего в титанических топках энергоблоков общей мощностью в три тысячи мегаватт. В конечном итоге, я получил работу, близкую к моей специальности, и не находил в длящемся продолжении своей жизни никаких ощутимых преимуществ по сравнению с альтернативой — небытием.

∗ ∗ ∗

В обязанности машиниста-обходчика входит контроль и обеспечение бесперебойной работы всех механизмов турбинного цеха. Обходчик (если не даром ест свой хлеб) знает, для чего нужна каждая, самая крохотная трубочка в безумном на первый взгляд переплетении трубопроводов, насосов, парогенераторов — пищеварительной системе монструозной конструкции. В целом, работу на энергостанции можно даже назвать романтичной, если вам близок этот сорт мрачноватой романтики. Я слышал, что в Японии имеют хождение специфические фотоальбомы, посвященные объектам тяжелой промышленности. Я понимаю тех, кто любуется фотографиями залитых оранжевым светом ламп накаливания цехов и промышленных комплексов.

Представьте себе несколько квадратных километров территории станции, два административных здания, три котлотурбинных цеха и десять независимых энергоблоков, расположенные на ней, не говоря уже о десятках других цехов, ангаров, гаражей, цистерн и построек. Две трехсотметровые трубы, доминирующие над станцией и всем городом, видимые издалека, непрестанно извергают клубы дыма и искры остаточных продуктов горения, нагнетаемые чередой бочкообразных воздухососов. Ревущие топки — каждая размером с многоэтажный дом — заключают в себе горелки, превращающие поток в пыль измолотого угля в стабильные протуберанцы всеуничтожающей энергии. Перегретый пар и кавитирующая вода под почти венерианским давлением несутся по раскаленным толстостенным трубопроводам полуметрового диаметра. Бустерные и турбинные насосы едва не кричат на пике своей нагрузки, забирая техническую воду из отводных каналов вечно теплого водохранилища и возвращая ее обратно через установленные на равных расстояниях насосные станции; баки парогенераторов ощутимо дрожат от практически разрывающего их изнутри невероятного давления, надсадно воют турбины, чьи многотонные валы, усаженные кольцами изящных лопастей, бешено (50 оборотов в секунду) вращают роторы генераторов электроэнергии, и мерно гудят на инфразвуке трехфазные масляные трансформаторы и тянущиеся от них, вибрирующие провода подстанции, каждый толщиной с руку, на расстоянии десяти метров от которых все волоски на вашем теле уже встают дыбом, а слепой, животный инстинкт, производная рептильного мозга, приказывает — беги!

∗ ∗ ∗

Я работал во втором котлотурбинном цеху — длинном здании, составленном из четырех таких энергоблоков. От одних ворот до других, следуя проложенным в центральном проходе рельсам, его можно было пересечь минут этак за пять. Сравнительно низкое здание турбинного цеха примыкает к цеху котельному — высотой около пятидесяти метров. Там есть лифты, но нет этажей в их нормальном понимании. Сложная, стремящаяся к энтропии система стальных лестниц, платформ, мостков, лазов и переходов оплетает исполинскую машинерию, будучи поделенной на так называемые «отметки» — по их удаленности от земли. Отметка 15, отметка 40... Лучше бы вам не бояться высоты, если решите как-нибудь отправить им свое резюме. Или темноты, если на то пошло, или замкнутых пространств. Устойчивость психики — одно из важных условий, о которых никто вам заранее не сообщит.

«Николай», — скрипит закрепленная на плече рация. Это старший смены с блочного щита управления, гнездилища тумблеров и контрольных панелей. — «Иди в котел на восемнадцатую отметку, там слесаря опять доски бросили, утром пуск».

Доски от временных лесов, оставленные лежать сами по себе, вспыхнут как пересохшие спички, когда блок будет запущен. Никто в здравом уме не полезет наверх работающего блока. Котел облицован метровым слоем жароупорки, но на верхних отметках поля твоей каски оплавятся быстрее, чем досчитаешь до ста, а потом ты получишь такой тепловой удар, что в другой раз, когда уже прекратишь блевать, будь уверен, поостережешься. Не раз мне доводилось, закончив работу, вваливаться в ледяную пещеру кондиционируемого БЩУ в грязной, насквозь мокрой от пота спецовке и буквально растекаться по стулу, бросив на пол каску, рогатку и фонарь. Это нормально. Такая работа.

Отметка ноль — это земля. Но на станции есть и «минус». Если в тускло освещенном переплетении лестниц верхних отметок еще можно, оказавшись там впервые, найти дорогу назад к людям, то огромный, заполненный оборудованием и практический не освещенный лабиринт подвала станции являет собой совершенно отдельный мир — как мне думается, что-то из Данте. Я полюбил спускаться во влажные катакомбы минуса, хотя он почти не входил в стандартный маршрут обходов. Невзирая на почти повсеместно царящую тьму, грохот, сравнимый с шумом водопада, и гнетущий технонуар, я не испытывал ни малейшего страха, забираясь в очередную чертову дыру, пока конус света фонаря растворялся в клубах пара, бессильный осветить мой путь. Станция не могла (и не желала, если вы это понимаете) испугать меня. В ее псевдоживой утробе, бродя в одиночестве среди бетона и стали, я чувствовал себя полностью на своем месте. В моем не лучшем эмоциональном состоянии более подходящего антуража было бы просто не найти. Особенно мне нравились регулярные ночные смены, когда на местах оставался лишь необходимый минимум рабочих, не желающих вдобавок вылезать из уютных, обжитых каптерок.

Надеюсь, мне удалось передать хотя бы часть атмосферы этого места. Допускаю, что все это не имеет ни малейшего значения. Но я тут затеял исповедь, как-никак, и, несмотря ни на что, отчаянно надеюсь на ваше понимание.

Итак, мне нравились ночные смены.

∗ ∗ ∗

Впервые я услышал музыку в одну из таких ночей. Надо мной возвышался конденсатный насос, температуру подшипников которого я в тот момент проверял (по старинке, рукой). Я отстраненно думал о чем-то своем, когда слух зафиксировал звуки, неуместность которых была непостижимо высока. Я услышал звуки фортепьяно, сложившиеся в смутный обрывок мелодии и тут же пропавшие. Еще раз подчеркну, что во время обходов вы могли бы во всю глотку орать какую-нибудь песню — и не слышать самого себя. Поверьте, я проверял. В буквальном смысле оглушительный рев машин топил в себе что угодно. Именно поэтому рации мы крепили на плече — так хотя бы немного увеличивался шанс услышать вызов во время обхода. В рацию приходилось едва ли не вопить, а потом прижимать ее к уху в ожидании ответа. То, что я вообще услышал какую-то пару нот, было чудом. Но куда более странным было то, что подобные звуки попросту не могли раздаться здесь.

Представьте же себе мое смятение, когда, уже списав все на галлюцинации уставшего мозга, пару ночей спустя я снова услышал музыку. Я брел по проходу Б к ближайшему работающему фонтанчику с питьевой водой, когда фортепьянная музыка буквально пронеслась мимо меня. Первые ноты раздались позади, но едва я успел повернуться, как все стихло в глубине прохода. И хотя я расслышал не более чем единственный такт, это определенно было что-то из классики. Какой-нибудь полонез, специалист сказал бы точнее. Источник звука пролетел прямо мимо меня, но я так ничего и не увидел. Все это было полнейшим абсурдом. А еще мне показалось, что звук был немного дребезжащим, словно ему вторил резонирующий металл.

Теперь в скудной на события жизни появилась настоящая загадка. Тайна, требующая раскрытия, а вместе с ней и цель, вернувшая в мое убогое существование... интерес. Я стал охотиться за коснувшейся меня аномалией в попытках объяснить происходящее хотя бы самому себе. Смену за сменой, ночь за ночью я продолжал слышать эти звуки, и теория о том, что безумие настигло меня, стояла не последним номером в списке. Действительно, как настоящий умалишенный, я бесцельно бродил по цеху, блокам работающим и остановленным, изо всех сил напрягая слух. Заслышав же знакомые звуки, я с риском для здоровья бежал в их направлении, шаря по стенам лучом фонаря, взбегал по лестницам и опускался на минус в погоне за призрачными нотами. Поворачивал за очередной угол — и терял их. Я лихорадочно искал, переходя с места на место, а найдя — преследовал музыку, которая могла раздаться откуда угодно. По каким-то причинам (и сумасшествие все еще оставалось самой вероятной из них), музыку за шумом станции мог воспринять лишь я один. Я проверял, ставил эксперименты. Другие работяги были горазды рассказывать самые разные байки о станции, но никто не упоминал о чем-то подобном. Только я обладал способностью услышать это; быть может, мои пустота и депрессия делали это возможным, и чем усерднее я был в своих поисках, тем меньше понимал.

Постепенно наблюдения сложились в систему. Мелодии почти не повторялись, только одна звучала чаще прочих. Что-то из классики я смутно узнавал, иное походило на фортепьянные каверы современных произведений. И самое главное — источник звука определенно перемещался внутри труб, следуя их прихотливым траекториям, игнорируя наличие и направление движения среды в них. Чаще всего музыку можно было услышать на третьем энергоблоке (и только по ночам), но она была в состоянии перемещаться по всему КТЦ (а может, и за его пределами), используя любые трубы диаметром от 30 миллиметров. Чем уже была труба, тем медленнее перемещался по ней звук, ни на секунду, впрочем, не прекращаясь. Закрытые задвижки успешно преграждали этому путь — тогда оно разворачивалось и искало другие пути и байпасы, продолжая свое хаотичное движение в недрах промышленного комплекса.

Был ли то настоящий звук, или явление психологической природы? Я не знаю. Чтобы установить это, я держал наготове свой старый телефон в ожидании случая зафиксировать... что-либо. Нормального диктофона не было, и я, здорово рискуя, записывал видео, что было категорически запрещено на стратегически важном объекте. Но качество записи было таково, что на полученных кадрах невозможно было что-то разобрать, а звуковой канал забивался обычным шумом без признаков звуков фортепьяно. К тому времени, когда я познакомился с Элеонорой, мой рассудок, скорее всего, был уже окончательно расшатан.

∗ ∗ ∗

Я подготовил ловушку. До последнего, даже достигнув персонального дна, я старался мыслить рационально. Дождавшись момента, когда оба соседних с третьим блока были остановлены и расхоложены, я, сверяясь с принципиальными схемами, наметил с полдюжины мест, где занимавшая все мои мысли аномалия могла бы оказаться запечатанной. Весьма своеобразный экзорцизм на современный лад. И он сработал.

С пятой отметки (спасибо сравнительной тишине на остановленных блоках) я услышал, как моя цель двигается внизу параллельно проходу, никуда не сворачивая. Мозг, после всех тренировок и обучений, услужливо предоставил мне нужные схемы: так шли только две трубы. Я сорвался с места, отбил о бетон ноги, спрыгнув с высоты, но опередил звук на десяток метров. И ударил по кнопкам ручного управления моторизированными задвижками на пути следования аномалии. Вращаясь, их штоки начали медленно — слишком медленно! — опускаться, герметично перекрывая все сечение труб толстыми чугунными дисками. Не дожидаясь закрытия, я побежал навстречу приближающейся минорной мелодии с большим количеством аккордов, на ходу вытягивая из-за пояса свою рогатку, и, разминувшись с ней, определил нужную мне трубу. Следующая задвижка на ней была ручной — для этого и использовались рогатки, ключи-рычаги, позволяющие вручную крутить тугой маховик. Обливаясь потом, я со всей возможной скоростью запирал арматуру, уже слыша, как возвращается оказавшийся в тупике звук. Я успел. Возрастая до резонирующего металлом крещендо, звук заметался по пятиметровому отрезку трубы, ставшей для него ловушкой, и оборвался. Но я чувствовал, что оно все еще там. Победно вскрикнув, я ударил по трубе рогаткой, выронил ее из ослабевших рук и привалился к колонне, судорожно переводя дыхание. Честно говоря, у меня не было плана, что делать дальше. Тогда Элеонора заговорила со мной, впервые осознав постороннее присутствие. Сползшая с плеча рация зашипела, и сквозь помехи я услышал молодой женский голос, обратившийся в пустоту прохода Б: «Кто... здесь?».

Мы встретились там: потерявший самого себя угрюмый и полубезумный парень в синей спецовке, и забывшая о мире, заплутавшая в темноте внутри труб девушка, чья исковерканная память хранила лишь музыку.

«Мне было так... одиноко».

∗ ∗ ∗

Кроме своего имени, Элеонора не помнила почти ничего. Я обустроил местечко глубоко на минусе возле толстой трубы, по которой в конденсатор поступает техническая вода — по каким-то причинам там слышимость была лучше всего. Похоже, где-то там моя подруга обитала большую часть времени. Я спускался туда каждую ночную смену, садился на самодельную лавку, опирался на покрытую капельками конденсата прохладную трубу и выключал лампу на каске, погружая мир в спокойную темноту. Настроенная на пустой канал рация вставала рядом, и вскоре начинала шипеть. Происходящее даже не казалось мне особенно странным. Времени было достаточно. У коллег и старших не было вопросов с тем, что молодой обходчик усердно ходит повторять схемы. И мы разговаривали обо всем.

Эля не вполне понимала, в каком именно пространстве она находится, и не помнила, как попала туда. Рассудок ее в этом отношении был искажен. Она не могла покинуть трубы, и просто существовала там в каком-то необъяснимом качестве, одна в темноте, по сути не зная, что происходит вне доступных ей заполненных влажным паром комнат и коридоров. Пару раз она плакала, когда я давил на нее, чтобы она точнее описала свой нынешний мир или вспомнила что-то о событиях, предшествующих ему. Я почти уверен, что ее попадание сюда предварялось неким эпизодом, катастрофой, в значительной мере изменившей её. Возможно, смерть? Остатки моего рационализма не бунтовали против этой идеи.

Я отказался от попыток познания. Мы говорили о музыке, которую она так любила, и которую научила любить меня; и о детских годах — что-то она могла вспомнить. Я рассказывал забавные истории из своей жизни, и ее смех, хотя и приглушенный помехами, безумно радовал меня, казался почти святым. Элеонора, по какому-то вывиху судьбы, оказалась той самой. И я чувствовал, как возвращаюсь к жизни. В своих снах я преследовал ее в лабиринте туманных коридоров — изящную фигуру в белом платье, со смехом ускользающую от меня за очередной поворот, и снова, и снова.

Так прошли два месяца. А потом мой блок остановили на капремонт.

∗ ∗ ∗

Ремонт требовался уже очень давно и в сотне различных мест. Часть оборудования просто невозможно залатать, пока блок в работе. Растет количество плюющихся паром и водой свищей, у маслонасосов перегреваются разбитые подшипники, кое-где сбойнула автоматика защиты, а минус заливает водой из потрескавшихся компенсаторов на линии входа техводы (на той самой трубе, к которой я приникал каждую третью ночь). Это и стало последней каплей, хотя откладывавшийся до последнего ремонт означает простой, а простой — это недополученная прибыль с точки зрения оперирующих цифрами белых воротничков (и белых касок, как символов власти), никто из которых никогда не появляется в цехах, чтобы лично оценить масштаб проблемы. Если бы свищ увеличился, мы рисковали залить насосы и перегреть конденсатор. То, что ТЭЦ обычно не взрываются, вовсе не значит, что они не могут.

Но даже тут решили ограничиться полумерами. Вообразите себе огромный белый куб конденсатора, стоящий на проложенных пружинами колоннах. Снизу в него врезаются две большие трубы, на вход и на выход, идущие от насосной станции на берегу. Компенсатор на линии входа, превратившийся в петергофский фонтан, уже давно не исполнял своей прямой задачи: весь покрытый тройным слоем наваренных заплат, скрепленный стальными прутами полусгнивший металл необходимо было менять целиком вместе с секцией трубы, что подразумевало необходимость поднять конденсатор краном. Недопустимо огромный объем работ. Так что ремонтным бригадам дали команду любой ценой залатать течи. Мастер, с которым мы это обсуждали, не скупился на выражения.

Остатки воды сдренировали. Люка конденсатора разболтили, настроили переносной свет и вентилятор для отсоса дыма от предстоящей сварки. Из пустоты конденсационной камеры вниз, в распахнутый зев трубы, вела стоявшая там годами склизкая лестница, после чего труба поворачивала горизонтально. Слесарь, полезший, кряхтя, первым, выбрался назад очень быстро для своего возраста. Из его трехэтажной речи мы поняли, что в трубе он обнаружил какие-то кости.

Никто из ремонтников больше не захотел лезть в узкий черный люк. Все смотрели на меня.

Матюгнувшись и включив налобный свет, я подтянулся и проскользнул в люк, затем по скобам и лестнице спускался до тех пор, пока ноги не встали на покатый и скользкий «пол». Теперь я впервые оказался внутри материального воплощения того пространства, в котором существовала моя Эля, внутри трубы, в ее клаустрофобическом домене. Здесь можно было стоять в полный рост, не опасаясь зацепить потолок тоннеля. Под подошвой сразу же что-то хрустнуло. Я позвал, поежившись от прокатившегося эха, и мне спустили переноску — пару лампочек на длинном проводе.

Я боялся того, что могу обнаружить. Ожидал увидеть человеческие останки, понимаете? Следуя шизофренической логике последних событий, этим можно было бы объяснить... факт ее пребывания здесь. Но пол оказался усеян добела отмытыми косточками каких-то животных. В паре валявшихся черепов угадывались кролики или — меня передернуло — или, скорее, кошки. Кости лежали всюду, куда добивал свет. Дальше труба поворачивала горизонтально и уходила сквозь стену подвала в направлении насосной станции. «Видимо, их просто намыло сюда» — такова была моя первая спасительная мысль. Но я был намерен выяснить все раз и навсегда. Выбравшись наружу, я закрыл люк, накинул запорный болт и затянул гайку. Подумав, подобрал и затянул еще пару. Дело шло к вечеру, и сегодня работы все равно не начнутся. И я определенно не был расположен оставлять этот люк открытым. У меня были причины для сомнений, много маленьких белых причин.

∗ ∗ ∗

Обменявшись с коллегой, я в тот же день заступил в ночную смену — последнюю мою смену на этой станции. Около трех пополуночи я стоял напротив люка, заранее убедившись, что вокруг нет ни души, поигрывая захваченным с собой ключом. У нас все было так хорошо. Мы понимали друг-друга с полуслова. Возможно, мне следует просто оставить все как есть?

Первая гайка упала на пол.

Впервые в жизни я чувствовал с кем-то подобную близость, настоящую связь. Даже несмотря на то, что нас разделяло нечто гораздо большее, чем стальная стенка трубы. Я никогда и никого не любил всерьез, даже себя — до сих пор.

Вторая гайка упала на пол.

Какая еще правда мне нужна? Почему нельзя просто довериться тому, что ожило во мне с ее появлением в моей никчемной жизни? Я действительно настолько хочу все испортить? Ради чего — просто чтобы знать?

Последняя гайка упала. Загнав ключ между уплотнениями, я распахнул люк. Тьма, затхлая влажность и отдаленные звуки фортепьяно встречали меня. Это была наша мелодия. Щелчок рубильника, и темнота, в которую предстояло спуститься, подсветилась слабым янтарным светом переносок. Сунув ключ за пояс, я полез внутрь.

Сперва я шел по брошенным на пол доскам, затем под ногами снова захрустели бесчисленные кости. Сняв с наспех приваренного крючка последнюю переноску, я повернул за угол и направился дальше по отсыревшему ржавому тоннелю. Желтые отсветы метались по грудам ломких белых палочек. На станции всегда было много кошек, да их и подкармливали все, кому не лень. Я слушал хруст, и эхо шагов, и эхо приближающейся музыки, а рация, настроенная на пустой канал, начинала привычно шипеть; я продолжал идти, нога отпихнула что-то крупное — я не смотрел. В голове носились мысли, лица и обрывки слов, когда-то кем-то сказанных между делом. Что кошек стало меньше. Что мурка больше не приходит подъесть из своей миски. Что за последние годы на производстве пропали трое, и неизвестно, сколько их было до введения нормальной пропускной системы. Элеонора, любовь моя...

Музыка сменилась тишиной, и я остановился. Равномерно шипела и потрескивала рация, где-то капала вода. Мое тяжелое дыхание отражалось от стен трубы, идущей дальше под уклон. Сейчас я уже находился под землей за пределами цеха. Хотел посветить вперед переноской, но моток ее провода закончился.

«Коля... Ты пришел». — Ни вопрос, ни утверждение. Впереди и внизу, на границе видимости, начал скапливаться пар, создавая отражающую свет стену.

— Скажи, что это неправда. Скажи, что это была не ты.

Тишина.

— Прости...

На этот раз дрожащий голос прозвучал не только из рации, но и из белесой темноты передо мной, где сформировалась фигура, фигура девушки в белом платье из моих снов. Тонкая ткань была мокрой и парила, словно только вынутая из кипятка. Она подчеркивала прекрасное тело моей возлюбленной: тонкие плечи, высокая красивая грудь. Лицо, приятное, но болезненно неправильное, почему-то вызывающее ассоциацию с разваренным ломтем мяса. Тонкие руки, длинные, слишком длинные, с избыточным числом суставов и, кажется, пальцев. Мной овладело горе, которое я бессилен описать словами. Моя дорогая Эля... самый близкий мне человек, была монстром.

Я не мог больше смотреть на нее. На это, по какому-то праву присвоившее голос Элеоноры. В полном смятении я мечтал только бежать, бежать отсюда что есть сил. Существо внизу говорило что-то, кажется, умоляло, но я уже не слушал. Неловко, рывком развернувшись, я потерял опору и рухнул, ударившись затылком о металл, на секунду потерял сознание и начал скользить вниз. Спасшая мне жизнь каска отлетела в сторону, лампочки переноски разбились и я — мы — остались в полной темноте. До слуха донесся хруст и пощелкивания, я тут же представил, как тянутся ко мне удлиняющиеся многопалые конечности. Закричав, я дернул провод переноски, который все еще сжимал в руке. Провод оборвался где-то, но скольжение прекратилось. Поднявшись на четвереньки и подвывая не столько даже от страха, сколько от отчаяния, я взобрался наверх, срывая ногти в попытках зацепиться за что-то, чего не было здесь. Голова гудела, я получил сотрясение. Далеко впереди, за поворотом, горел тусклый свет оставшихся ламп, и я побежал к нему, то и дело спотыкаясь, почти ничего не соображая. Элеонора, не романтичный призрак — плотоядная тварь, преследовала меня, вновь и вновь называя по имени. Я боялся сойти с ума, оглянувшись, поэтому не оглядывался, даже выбежав на свет, даже взлетев по скользким скобам наверх.

К счастью, ключ все ещё был на поясе. Первый удар в люк раздался, как только я затянул запорную гайку. Удары сыпались один за другим, сопровождаемые ничем не приглушаемым визгом из рации. Затянув вторую гайку, я прервался на то, чтобы сорвать рацию с ремня и разбить о бетонный пол. И больше уже не останавливался, пока не запечатал люк полностью, насколько это было возможно без кувалды.

Следующим утром я оставил в отделе кадров заявление об уходе и взял неотгулянный двухнедельный отпуск, чтобы не возвращаться в цех уже никогда.

∗ ∗ ∗

Мы вернулись к тому, с чего начинали. Я переехал в Москву и первое время как мог боролся с апатией, стыдом и желанием уничтожить себя. Помог алкоголь. С тех пор прошел год, за который я постарел гораздо сильнее, чем за всю предыдущую жизнь. И многое переосмыслил.

Эту исповедь я сел писать днем, а сейчас к окну кухни подступает вечерний сумрак. Жалею ли я о чем-то? О да, жалею. Мне следовало просто остаться с ней. Такая любовь бывает лишь раз в жизни, а я предал ее. Сопляк. И ради чего? Что мне за дело до провинциального быдла, тем более до каких-то чертовых кошек? Каким же идиотом я был. Но я предал. И бросил ее одну, в темноте.
Confiteor fratres, quia peccavi nimis cogitatione, verbo et opere: mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.

Я мог бы вернуться на станцию и найти ее вновь. Но примет ли она меня? Я был уверен, что нет. Я уже ездил в тот поселок, мне хотелось посмотреть подшивки местной газеты в библиотеке. Искомое нашлось в архиве издательства этой самой газеты: сухой некролог моей Эли. Расспросил людей постарше и мужиков в гаражах. Юная учительница из музыкальной школы, покончившая с собой. Утопленницу затянуло насосами, сработала защита, но то, что от нее осталось, долго выскребали из крыльчатки. Фотографий я не нашел, а родственников беспокоить не стал, просто уехал. Была мысль найти ее могилу на кладбище, но зачем? Я ведь знал, что она не там.

Я не буду больше показательно казнить себя на этих страницах, достаточно и того, что я занимался этим целый год. Но, кажется, сейчас судьба предлагает мне второй шанс. Прошлой ночью из слива в ванной я услышал до боли знакомый голос, зовущий меня по имени.

Я знаю, где находится вход в коллектор, обслуживающий наш квартал. У меня есть болторез, монтажка, фонарь и запас батарей. И на этот раз я не повторю своей ошибки. Я больше не предам ее доверия и не отступлюсь. Если так надо, мы будем вместе вечно.

Жди меня, Элеонора.


Нематериальное

Я проснулся, когда решил, что мне на грудь легла кошка.

Тем памятным вечером накануне я перебрал пива и завалился спать, даже не отключив монитор, только поставив на паузу фильм. Это была пятница, и я решил, что спокойно досмотрю его завтра... то есть уже сегодня, так как времени было за полночь.

И вот, ранним утром, серый свет которого проникал в окно, я с неудовольствием понял, что на меня уселась наглая жирная кошка и мешает мне дышать. Вознамерившись прогнать сволочное животное, я открыл глаза и вспомнил вдруг, что никакой кошки у меня нет. Дышать, тем временем, становилось всё тяжелее. Попытался поднять руки. Это просто движение далось мне с величайшим трудом, словно гравитация на планете за ночь резко возросла. Или словно простыня, под которой я (нагишом, как обычно) спал, стала весить сотни килограмм.

И этот вес всё увеличивался.

Я уже практически не мог дышать, непрошеное воображение услужливо показало, как через минуту моя грудная клетка будет раздавлена этой незримой тяжестью. Приступ астмы? У меня никогда не было астмы, и почему паралич? Хрипя и воя, плача от страха и досады, я с превеликим трудом скатился с кровати и грянулся на пол. К тому времени я был уверен, что меня настиг инсульт или что-то вроде, и клял себя за нездоровый образ жизни вообще и выпитое накануне «Жигулёвское» в частности. Надо было добраться до стола, достать мобильный и набрать 112, 911 или что там полагается в таких случаях. На какой-то миг я даже ощутил себя героем сериала о докторе Хаусе и мысленно усмехнулся. Итак, я свалился с кровати...

И тяжесть пропала. Лёгкие с тихим хрустом рёбер расправились, впитывая живительный кислород.

Я встал и прислушался к своему телу. Как будто всё в порядке. Осмотрел кровать. Ничего. Щёлкнул выключателем на стене. То есть хотел щёлкнуть — клавиша не нажималась, словно была приклеена. Чертыхнувшись, я пошлёпал босыми ногами на кухню — немилосерден сушняк после трёх литров пива.

Кувшин с кипячёной водой кто-то намертво приклеил к столу. Краны на смесителе не поворачивались. Свет не зажигался.

Или всё это — продолжение ночного кошмара, или чья-то злая шутка, — так подумал я про себя и едва не сломал пальцы, попытавшись раздвинуть рывком занавески.

Вы понимаете?

Форточка была приоткрыта, потому что вечером я курил, сидя на подоконнике. Занавески слегка колыхались на прохладном утреннем сквозняке, но на ощупь казались сделанными из титана. Судорожно обошёл я всю квартиру, кроме туалета, потому что его дверь была закрыта и не открывалась. Я пытался трогать и перемещать вещи, дёргал дверцы шкафов и книги на полках, пинал шторы, бил в стёкла и монитор компьютера, толкал пустые бутылки. У меня не получилось даже смазать пальцем оставшуюся на столе каплю пива — она была твёрдой; неподвижной и несокрушимой, как скала, как и вообще всё здесь.

Когда я в отчаянии сел на железную, судя по ощущениям, кровать, меня осенило: это остановилось время. Время остановилось, а я почему-то нет. И я сейчас для стороннего наблюдателя невероятно быстро мечусь по квартире, будто какой-нибудь Флэш или Супермен. Поэтому я не могу ничего сдвинуть. Временная аномалия. Time paradox.

Хорошая была теория. Только я ошибся. Да и сам быстро это понял — часы шли, люди на улице тоже шли, кричали дети у школы за углом, ехали машины. В девять утра завибрировал будильником и свалился со стола телефон; я не стал его ловить, потому что он раздробил бы все мои кости, но спокойно упал бы на пол. К тому времени всё стало более или менее ясно, хотя для порядка я ещё покричал перед дверью на лестницу, пока не охрип. Простыня. Утром меня чуть не задушила обыкновенная простыня в тот момент, когда я начал утрачивать... материальность. Простыня просто хотела опасть на пустую кровать, и хорошо ещё, что я не сплю в трусах. Вам смешно? Мне тоже иногда бывает смешно. Иногда я смеюсь целыми днями — хохочу до изнеможения, не переставая.

Две недели я созерцал один и тот же кадр из фильма Тарантино, оставленный на мониторе, гулял из комнаты в комнату, смотрел в окно, на людей. Голод и жажда больше меня не посещали. Из ощущений осталась только боль, и, чтобы заставить себя хоть что-то почувствовать, я с разбега бился лицом о предметы и стены, резал себе руки о края скатерти, пытался даже выколоть глаз углом оставленной на столике газеты. Шла кровь, но вряд ли её кто-нибудь мог видеть. А умереть у меня так и не вышло, ни тогда, ни потом. В конце-концов, и боль покинула меня.

Спустя две недели началась суета. Приходил брат, потом родители, потом родители и милиция, потом брат и ещё какие-то люди. Мама обычно плакала. Приехали грузчики и увезли кое-что из мебели, брат забрал компьютер. Меня не видели, не слышали. Я понял, что лучше сесть где-нибудь в углу, чтобы тебя не снесли на ходу все эти плотные, материальные тела, пришедшие в твой саркофаг. К тому времени мой рассудок впервые помутился.

Вы спросите, почему я не пытался выйти, выбежать, вырваться на улицу, пока была открыта дверь? О, я пытался поначалу. Ха. Ха. Вся злобная, жестокая ирония мироздания воплотилась для меня в занавеске из деревянных бусин, что висит на косяке входной двери. Глупый и безвкусный, этот элемент декора стал для меня непробиваемой стеной на пути к свободе. Смыкающиеся сразу за спинами входящих и выходящих людей, нити с чёрно-белыми бусинами не оставляли мне ни малейшего шанса на побег.

Прошло два или три года. Я больше не ходил по пустой квартире, старался даже не открывать глаз. Жалкое, невидимое и не оставляющее следов существо, многажды безумное в своём заточении, я сидел в пыльном углу собственной бывшей комнаты месяцами, обхватив руками колени и уставившись в темноту под закрытыми веками. Что я мог? Я ничего больше не хотел. Наверное, именно вот так превращаются в призраков. Тогда знайте, что призраки — самые несчастные на Земле существа. Иногда я подолгу стоял у окна и смотрел вниз, где ходят по тротуару ничего не подозревающие люди, смотрел, как свет дня сменяется ночной темнотой, которой на смену вновь и вновь приходит утро. Кажется, однажды меня увидел маленький ребёнок. Он рассеянно водил глазами по окнам, а потом огромными глазами посмотрел, казалось, прямо на меня и с громким рёвом убежал в объятия матери.

Потом в квартире поселился первый жилец. За ним — ещё один, и ещё. Они менялись быстро — я не следил. Может, чувствовали моё присутствие, и им это не нравилось. Сейчас здесь живёт молодая девушка с длинными волосами цвета крыла кладбищенского ворона и старинным именем Виктория. Она натащила свечей, книг по магии и оккультизму. Она покуривает с друзьями травку вечерами, а потом они беседуют про параллельные миры и иные сущности, невидимые человеческим взглядом.

Мне впервые стало интересно.

Я стал выходить из своего угла; садился за спиной у одного из гостей и слушал разговор.

А недавно Виктория увлеклась теорией, согласно которой на магнитной аудиоплёнке, записывающей звук в пустом помещении, можно услышать голоса умерших людей. У неё не нашлось магнитофона, девушка приобрела обычный цифровой диктофон размером с мобильник. Стала оставлять его включенным в большой комнате на ночь. Ради интереса я однажды что-то провыл в него.

И прибор записал мой голос. Сквозь шум помех и треск статики. Вика, девочка моя, впечатлилась. Я месяц заново учился говорить. Ради тебя, ради себя. Поначалу выходил только вой, но сейчас я уже вполне разборчиво могу говорить — слышишь? Ты вновь оставила включенным свой диктофон, спасибо. Я смог рассказать свою историю.

Ты ведь как раз нечто такое хотела услышать? Не так ли?

Я говорил долго, и за окном наступает очередное утро. Я охрип и устал.

Сейчас я вернусь в нашу комнату, сяду, как обычно, возле кровати и стану гладить тебя по волосам своей скрюченной рукой, напевая беззвучную колыбельную.